— Что же ты, хладная эрида, решила вмешаться? — Голос у мужчины тянется издевательски лениво. — Ты ведь для другого создана. Покой приносить, умиротворение… а не спасать уличную шваль.

Я невольно вдыхаю его эмоции, как вдохнула бы запах дыма, и меня пронзает резкий, обжигающий аромат: смесь металла, мокрого камня и сладковатого угара, от которого становится муторно. Так пахнут азарт, злость, смешанные с животным удовольствием. Словно он наслаждается тем, что происходит. Мне становится не по себе, хочется отшатнуться, закрыться, но его острый взгляд держит меня. Он замечает, что именно я почувствовала и в ответ уголки его губ вздрагивают, на лице появляется короткая, дерзкая ухмылка.

Я чувствую, как раздражение внутри стекает в холодное упрямство.

— Опусти нож, человек.

Он усмехается, сильнее притягивая мальчишку к себе.

— А если нет? Усмиришь меня, эрида? Ах, так тебе ж нужно меня коснуться, да? Давай, хладная. Посмеешь? Или твоя сила только для тех, кто сам кладет свою голову тебе под руку?

Нет, я не могу. Не имею права касаться посторонних на улице, это запрещено. Но все внутри протестует, ведь если я ничего не сделаю, он прирежет мальчишку прямо на глазах у всех и никто не остановит. А меня… он не тронет, не осмелится. В Веларроне никто не посмеет коснуться эриды, тем более поднять на нее руку.

Я делаю еще один шаг. Слышу, как кто-то в толпе затаил дыхание — никто не ожидал, что эрида подойдет так близко.

— Опусти нож, — повторяю, теперь уже твердо. — Немедленно. Или я сделаю то, что должна.

— Я всего лишь хочу вернуть свой кошель.

— Просто хочешь вернуть свой кошель? Тогда для чего тебе нож у горла мальчишки? Ты правда веришь, что силой получишь его?

Он сжимает челюсти, на лице появляется раздражение, смешанное с упрямством.

— У меня нет времени выслушивать вранье, — отвечает резко. — Раз отпустишь — дважды обманут. Пусть покажет, что у него в мешке.

Он прижимает нож еще сильнее.

— Раз, — мужчина начинает считать, не отводя от меня взгляда. — Два…

В этот момент мальчишка срывается с места, мечется в сторону, но мужчина дергает его на себя так резко, что тот едва не падает.

— Ай, пусти!

Голоса вокруг сливаются в общий гул, люди подаются ближе:

— Верни кошелек, живым останешься!

— Отдавай, чего прикидываешься!

— Да пусть отберет у него!

Воришка давится воздухом, когда лезвие ближе подползает к его коже.

— Помилуй Всевышний, нет у меня его кошелька, клянусь, не брал, кто-то другой украл, я не трогал…

Все происходит быстрее, чем я успеваю подумать. Я просто делаю уверенный шаг вперед и, не раздумывая, хватаю мужчину за горло. Не так, как учили, не ладонью к виску. Сжимаю его шею, вынуждая смотреть мне в глаза.

Капюшон сползает с моей головы, я стараюсь не смотреть вниз, не следить за лезвием его ножа. Все мое внимание на его лице и на эмоциях полных дикого, голодного возбуждения.

На удивление он даже не делает попыток вырваться, стоит так спокойно, словно ждал этого момента.

— Ты подошла слишком близко, эрида, — шепчет он и наклоняет голову так, что его дыхание касается моей руки. — Не боишься, что я воткну нож в тебя прямо сейчас?

— Нет, — отвечаю, и наконец забираю его эмоции. Тяну это звериное возбуждение, как усмиряют не человека, а дикого хищника. И в ту же секунду понимаю, что что-то идет не так.

Вместо теплого и привычного имфириона в меня обрушивается поток, похожий на раскаленное железо. Он не гаснет, не рассеивается легкой дрожью, как обычно, а наоборот больно обжигает изнутри, выжигая все лишнее. В какой-то момент он сдавленно выдыхает, плечи опускаются, рука с ножом медленно слабеет, пальцы разжимаются, и клинок с глухим стуком падает на мостовую.

Резко отпускаю его и делаю шаг назад. Дрожь проходит через пальцы и поднимается до плеча. Сердце словно поднимается к горлу и мешает дышать. Я забрала совсем немного, лишь коснулась края его эмоций. Меньше, чем нужно даже для легкого успокоения, и если от такой крошечной доли внутри стоит жгучий жар, страшно представить, что было бы, возьми я полную меру. Не уверена, что выдержала бы этот поток.

Тело все еще горит, будто я вдохнула не эмоцию, а густой ядовитый дым. Но показывать слабость нельзя, не сейчас. Удерживаю взгляд, делаю короткий вдох и стараюсь вернуть дыхание в ровный ритм. Главное не отступить. Не дать ему понять, как сильно меня это ударило.

Мужчина резко отпускает мальчишку, теряя к происходящему интерес. Тот оседает на колени, мешок выскальзывает из рук и его тут же выхватывает женщина из толпы. Она раскрывает его на глазах у всех, морщит нос, отдергивает ладонь и вытирает ее о юбку, сердито что-то бормоча.

Внутри мешка я замечаю хлеб, пару яблок и на самом дне — плотную охапку алых и оранжевых лепестков. Огневица. Узнаю их сразу, они пахнут резко, даже отсюда.

— Смотрите сами, нет в мешке кошелька!

Женщина разочарованно бросает мешок обратно на землю, лепестки рассыпаются по мостовой, несколько яблок катятся в лужу. В толпе сразу начинается суета, неловкий шепот ползет между людьми:

— Только хлеб…

— Зря, мы его так…

— Он ведь клялся, а никто не поверил…

Смотрю внимательно на мужчину в плаще, ожидая объяснений. Он лениво встречает мой взгляд, будто вся эта сцена не стоила ему ни нервов, ни усилий. В глазах холод, но теперь в них нет ни азарта, ни ярости, только усталость и скука хищника, который уже насытился.

— Видимо, выпал где-то, — бросает он с сухой усмешкой, пожимая плечами. — Или кто-то проворнее оказался… Рынок, сами понимаете.

Он подбирает нож и убирает его за пояс. В нем нет ни сожаления, ни попытки оправдаться, только легкая, насмешливая улыбка.

Перед тем как уйти, он вдруг делает шаг в мою сторону, останавливается вплотную и наклоняется так, что его губы оказываются у моего уха.

— Неужели вкус моих эмоций тебе пришелся не по нраву, эрида?

Он ухмыляется, бросая короткий взгляд на толпу, оценивая, есть ли тут что-то еще интересное. Но любопытство угасает так же быстро, как вспыхнуло.

— До встречи, — бросает он коротко и уходит с площади.

Гул рынка постепенно возвращается, кто-то подбирает яблоки, кто-то встряхивает мальчишку, приводя в чувства, а кто-то отворачивается, словно стыдится своей же жажды расправы.

Стою, не двигаясь, смотрю вслед незнакомцу. Он идет сквозь толпу с той самой небрежной уверенностью, что бывает только у тех, кто привык выходить победителем из любой схватки. Его силуэт исчезает за поворотом, но внутри меня все еще отзывается остаток его эмоций.

Кто-то резко тянет меня за руку, и я выныриваю из своих мыслей. Передо мной стоит мальчишка, прижимая мешок к груди дрожащими руками.

— Эрида… — он смотрит на меня с отчаянием и благодарностью сразу, — спасибо… ты спасла мне жизнь… правда… спасибо…

Из толпы кто-то тут же подскакивает, грубо хватает его за плечо и оттаскивает в сторону.

— Ты что, сдурел? — шипит женщина в темном платке. — К эриде прикасаешься! Не смей, нельзя эриду трогать, понял?

Мальчик пятится, мотая головой и испуганно глядя на меня.

Я смотрю на его руки, на мешок, на лепестки огневицы, рассыпанные по мостовой, и только потом — туда, где исчез незнакомец. Рынок снова шумит, пахнет рыбой, пылью и жареным хлебом. Люди переговариваются, торгуются, ругаются. Мир собирается обратно, как если бы ничего не случилось. А я все еще стою посреди площади, где минуту назад балансировала между людским законом и собственной природой.

Остатки его ярости все еще горят внутри. Не исчезают и не рассеиваются, как обычно. Привкус злости все еще держится во мне, словно чужая тень пытается найти место под кожей. Провожу рукой по волосам, поправляю капюшон, пытаясь вернуть лицу спокойствие. В груди перекатывается глухая усталость, но я знаю, что впереди все то же самое — список новых обязанностей, придворные инструкции, тревожные мысли.

Валериана… мелисса… ромашка… шал… Шалфей. Мне нужен шалфей.