Каин уже обработал рану и берет иглу, протягивает нить через плоть, словно чинит доспех, а не тело. Ривен сжимает зубы, крепче хватаясь за подлокотники.

— Я бы могла…

— Нет, Селина. — Ривен обрывает меня, качая головой. — Не надо. Не сейчас.

Недовольно сжимаю пальцы. Знаю, что если бы поделилась с ним остатками своего имфириона, смогла бы не только снять боль, но и затянуть его рану. Но Ривен прав. Не сейчас. Если принц узнает, что эриды могут останавливать кровь и затягивать дыры он найдет, как это использовать.

Смотрю, как его пальцы быстро затягивают узлы, пряча за каждой петлей свою раздраженность. У меня не появляется ни капли благодарности. Я знаю цену этим поступкам, но все равно не могу избавиться от ощущения, что сейчас, в этой комнате, порядок нарушился и правила сдвинулись. Каин должен был быть палачом, а стал, пусть на мгновение — спасителем.

Он заканчивает зашивать рану, ловким движением затягивает последний узел, и обрезает нить.

— Рана глубокая. Если повезет — выживешь.

Он аккуратно укладывает иглу, лоскуты ткани и ножницы обратно в кожаный саквояж, застегивает ремешок, потом двигается к стене, где на кольце висит старая тяжелая цепь.

— Садись сюда, — бросает он, указывая на угол. — Здесь, держали когда-то волков. Для тебя подойдет.

— Волки, значит, — негромко усмехается Ривен, с трудом поднимаясь и прислоняя спину к стене. — Вот и отлично. Всегда предпочитал общество зверей людям. У них хотя бы все честно. Если рвут, так сразу, без этих ваших игр и разговоров.

Он скатывается по стене, вытягивая ноги. Каин проверяет цепь и пристегивает его за руку. Потом отходит к столу, берет кувшин с водой, наливает в глиняную чашку, и ставит перед ним. В каждом движении Каина сухая, почти утомительная забота. Он действует так, будто восполняет пробелы в каком-то протоколе: рану обработал, цепь пристегнул, воду подал. Все по инструкции.

— И что дальше, принц? — спрашиваю, не отводя взгляда. — Уже дважды ты вытаскиваешь эрида из-под крюков. Милосердие тебе ни к чему. Скажи прямо, что ты хочешь взамен?

Он улыбается уголком рта, почти по-настоящему, и на мгновение его лицо становится мягче, чем обычно.

— Догадливая. Мне это нравится в тебе, эрида.

Так. Он только что это сказал. Что-то во мне ему нравится. Раньше он называл меня опасной, холодной, бесчувственной. А теперь «нравится». Впрочем, догадка уже подступает к горлу — мне не понравится то, что он предложит взамен за это спасение. Люди не делают подарков просто так, особенно если эти подарки стоят им власти или риска.

— Говори, принц. Тебе ведь явно что-то нужно.

— Нужно, — подтверждает он, складывая руки за спину. — И ты возможно единственная, кто может это дать.

Он делает полшага ближе.

— Ты умеешь чувствовать чужие эмоции. Можешь ли ты… определить лжет ли человек или говорит правду?

Я смотрю на Каина, стараюсь не выдать удивления. Пытаюсь понять, зачем ему это. Долгое время он держал меня на цепи и не хотел ничего, кроме того, как сломать и заставить проронить слезу. Сейчас вдруг проявляет интерес к моим способностям. Он что-то задумал. Каким бы ни был мой ответ — он опасен. Если скажу, что могу, то начнет использовать. Будет водить меня по залам, вытаскивать ложь из каждого, кого посчитает врагом. Я стану для него не пленницей, а инструментом. Но если скажу, что не могу, что тогда? Он сочтет, что я больше не представляю ценности. Может, убьет Ривена. Избавится от меня, как от бесполезного балласта, наконец признает ошибку и отдаст приказ?

Я стараюсь не показывать ни одной из этих мыслей на лице, но внутри вспыхивает знакомое напряжение, как перед прыжком. Я всегда выбирала риск, если альтернатива хуже.

— Иногда могу, — произношу, следя за его реакцией. — Но это не то, что ты называешь предсказанием. Вранье — это не эмоция. Я не слышу ложь напрямую. Я улавливаю эмоции, которые ее сопровождают. Напряжение, страх, желание спрятаться. Эти вещи могут выдавать человека, но их можно исказить, можно спрятать, можно… научиться лгать самому себе так, что даже я не почувствую разницы. Чаще — да. Я могу услышать, если кто-то врет, если его слова расходятся с тем, что он ощущает.

Каин, оставаясь неподвижным, слегка приподнимает подбородок, делая взгляд еще острее.

— Хорошо. Мне нужна твоя помощь.

Он произносит эти слова почти вымученно, как если бы сам не верил, что говорит.

Помощь. От меня… Смешно, если подумать — принц Веларрона просит помощи у эриды, которую сам превратил в свою пленницу.

— Мне нужен тот, кто сможет отличить правду от лжи, предателя от союзника. Если согласишься помочь мне, я отпущу твоего соплеменника. Он будет свободен, пойдет, куда захочет и его никто не будет преследовать.

— Не соглашайся, — хрипит Ривен из угла. — Не ведись. Это не сделка, а ловушка. Ты же знаешь, чем заканчиваются их обещания.

— Я сама решу. Здесь мой выбор и твой шанс уйти отсюда живым, не наоборот.

Ривен хочет что-то добавить, но глотает воздух, опуская голову в пол. Он не привык просить, особенно у меня.

Каин, оставаясь безучастным к нашей перебранке, бросает на меня короткий взгляд.

— Впереди — собрание правителей. Конклав. Там будут те, кто играет против Веларрона. Я не могу доверять никому из них на слово. Ты должна быть там рядом. Пока остальные будут спорить и торговаться, мне важно знать, кто из них врет, кто готов предать. Если ты поможешь мне, я выполню свое обещание и твой соплеменник уйдет на свободу. Это не жест милости, а часть сделки. Выбор за тобой, эрида. Я не предлагаю доверие, не жду ответной благодарности. Только сделку. Ты делаешь то, что умеешь лучше всех. Я делаю то, что должен и больше между нами ничего не будет.

Внутри все это отзывается привычным хрустом. Вот тебе и выбор, которого у меня не было с первой минуты этого плена. Слово «свобода» для Ривена звучит, как приманка. Как очередной обруч, только другой формы. Выбрать отказ, значит обречь его на смерть или на то, что его будут держать здесь ради еще одной неудавшейся пытки. Согласиться — стать орудием, причем добровольно.

Перевожу взгляд на принца. В его глазах только решимость, ничего лишнего. Если я соглашусь, его обещание будет выполнено ровно настолько, насколько это выгодно ему. Но другого способа вытащить Ривена нет. Значит, и сомневаться нечего. Это не вопрос доверия, просто расчет. Он использует меня, я — его условия. Больше ничего.

— Значит, все так просто. Я сижу на конклаве, смотрю на людей и говорю, кто из них врет? Ты доверишь это эриде?

— Доверю. Потому что знаю, что тебе все равно. Ты не на их стороне и не на моей. Тебя не интересует власть, не интересуют их секреты. Ты скажешь правду, потому что для тебя нет смысла в их лжи. Мне не нужна твоя преданность, мне нужна ясность.

Внутри все еще не утихает осторожное недоверие, слишком просто, слишком прямолинейно звучит эта сделка. Просто сидеть среди людей, смотреть им в глаза и называть ложь — это не игра для эриды. Я не была рождена для того, чтобы служить чужим разоблачителем правды. Да и Каин не учел самого главного. Как только я появлюсь на собрании, любая из делегаций сразу узнает, кто я есть. Достаточно одного взгляда на радужку и вся эта затея превратится в ловушку не только для меня, но и для него.

— А как ты себе это представляешь? Я появляюсь на конклаве, сажусь рядом с тобой за стол, и все делают вид, что не видят эриду? Ты в самом деле думаешь, что остальные проглотят это? Мои глаза, это приговор для любой маскировки.

— Не все так сложно, Селина, — снова вмешивается Ривен, поддаваясь вперед. — У меня была в сумке одна штука…

Он бросает на меня взгляд, потом на Каина, прикидывает, стоит ли говорить дальше при нем. Молчит пару секунд, потом решается.

— В общем, Лаэр сделал для меня одну настойку. Ее используют наблюдатели, чтобы оставаться незамеченными в людских городах. Она меняет цвет глаз. Несколько капель и радужка становится темной, почти как у людей.