— Его Высочество приказал, чтобы ты оделась в это, — мямлит он, избегая смотреть мне в глаза.

Скольжу по одежде взглядом, почти с усталой злостью.

— Я не буду надевать человеческое тряпье. Где моя одежда? — спрашиваю, хотя понимаю, что моя броня теперь бесполезна. Она вся в крови, с разорванными ремнями, прорвана крюками в нескольких местах. Но все равно я бы предпочла надеть хотя бы остатки этой брони, чем то, что он подсовывает мне сейчас.

Стражник медлит, видно, что пытается подобрать слова, чтобы не нарваться на мое раздражение.

— Ее… ее пока нельзя вернуть, — произносит он, наконец. — Его Высочество распорядился, чтобы ты переоделась в это.

— Тогда я останусь в полотенце, — бросаю, перехватывая ткань на груди.

Стражник смотрит на меня так, будто не знает, что страшнее — спорить со мной или потом объяснять принцу, почему я хожу полуголая. Пальцы у него дергаются, видно, что он готов всучить мне одежду силой, но в последний момент останавливается. Я отворачиваюсь, переступаю через цепь на полу и направляюсь к двери. За деревянной створкой находится главная комната охотничьего дома, та, что всегда пахнет дымом, старой кровью и шкурой, натянутой на стены.

В центре комнаты стоит он. Каин. Весь этот холодный мрак сразу сжимается вокруг его фигуры.

— О, сам принц Безжалостный, — протягиваю, не пряча усмешки в голосе. — Где же твой глупый алхимик с инструментами и ядами?

Каин смотрит на меня дольше, чем обычно. С последнего его появления прошло достаточно времени, чтобы я успела измениться и он это видит. Взгляд скользит по инею на моей коже, что проступает на ключицах, тянется к шее и выше к глазам. Я замечаю в отражении в оконном стекле, что один зрачок, тронутый инеем, стал почти бледным. На лице принца отражается не столько растерянность перед моей наготой, сколько осторожный трепет перед этим холодом, прорастающим изнутри наружу.

Неужели он впервые видит голодную эриду? Я не чувствую его эмоций, но клянусь, на его лице на миг мелькнуло что-то странное. Не просто внимание, не привычная сосредоточенность, а темная, тянущая смесь пугающего ужаса и… беспокойства. Он гасит это быстрее, чем я успеваю понять, было ли оно вообще, но этот короткий миг уже врезался в память. И теперь, глядя на него, я почти уверена — Каин не ожидал увидеть меня такой. Вижу, как его плечи напрягаются, пальцы сжимаются на пряжке ремня. Он заставляет себя выпрямиться, собрать рассыпающиеся мысли обратно в привычный порядок.

— Почему ты не оделась? — спрашивает наконец.

— Я не стану носить человеческую одежду. Не буду надевать ваши тряпки.

Он подходит ближе, двигаясь неторопливо, так словно каждое его движение проходит через слой внутренней дисциплины.

— Одевайся, эрида. Мне плевать, чье на тебе будет тряпье. Но если ты еще раз выйдешь ко мне в одном полотенце, я сниму его с тебя и пристегну к креслу. Без него.

Он делает еще шаг, между нами остается всего пара ладоней. Наклоняется так близко, что дыхание касается виска.

— Думаешь, я не сломаю твое упрямство здесь, на этих досках?

Я выдерживаю паузу, смотрю ему в глаза. Медленно, с тем же вызовом, который никто еще не смог у меня отобрать, стягиваю полотенце с груди, позволяю ткани скользнуть по телу и упасть к ногам. В комнате становится тише. Каин не двигается и не отступает. Его взгляд скользит по моему телу, не задерживаясь ни на чем, но я чувствую, что он видит все, вплоть до мельчайшей трещины в серебристой корке.

— Прекрати, эрида. Одевайся.

Я не чувствую стыда. Никогда не понимала, зачем он нужен. Эта нагота — не столько вызов, чтобы дать понять принцу, что меня не страшат его угрозы, сколько проверка, пробьется ли через его защиту хоть одна эмоция, хоть слабый отклик. Смотрю на него внимательно, и вижу, как черты его лица становятся резче. В этот момент ему явно приходится удерживать внутри что-то острое и неудобное.

— Я сказал, — повторяет он, — оденься. Сейчас же.

Я все еще не двигаюсь, давая себе несколько секунд, чтобы рассмотреть его реакцию. Холодная волна внутри медленно отступает, уступая место тому самому напряженному ожиданию — вот-вот в нем что-то треснет. Но Каин держится.

Молча разворачиваюсь к стражнику. Тот, сжав плечи, протягивает сверток одежды. Беру рубаху, натягиваю ее через плечи. Руки не гнутся, пальцы с трудом справляются с пуговицами, но я заставляю себя двигаться, застегивая все на себе, заковывая себя в новую, навязанную оболочку. Дальше следуют штаны, сапоги, ремень.

Когда последний узел затянут, выпрямляюсь, отбрасываю мокрые волосы и встречаю взгляд принца. Я ищу в нем хоть что-то: удивление, разочарование, удовлетворение, но, как всегда, утыкаюсь в безмолвие. Его эмоции для меня закрыты.

Стражник коротко кивает на кресло. Ну конечно. Искупали, теперь можно и в «кроватку». Проклятое кресло. Я уже и не помню, когда в последний раз просто лежала, кажется, даже тело успело забыть это ощущение, когда можно раскинуться на чем-то мягком, почувствовать хоть слабую тяжесть, уходящую вниз. Здесь всегда только эти жесткие края, ремни, спинка, которую никак не примешь под себя.

Двигаюсь к креслу, не торопясь. Хочется хоть немного отсрочить момент, когда снова придется стать частью этой конструкции. Краем глаза замечаю, что Каин следит за тем, как я медленно опускаюсь в кресло. Спина касается холодной обивки, пальцы привычно находят подлокотники, тело само подстраивается под ремни. Позволяю стражнику приковать меня. Металл царапает кожу, одежда тут же собирается складками под запястьями.

— Оставь нас, — бросает Каин, когда тот заканчивает с последним креплением.

Стражник, явно только и ждал разрешения исчезнуть, торопливо выходит, прикрывая за собой дверь.

Я смотрю прямо на принца, не моргаю, позволяю себе короткую усмешку, в которой больше усталости, чем злости.

— Думаешь, если загнать меня под горячий душ, иней оттает? Можешь водить меня в ванну хоть каждый час. Это ничего не изменит. Тепло для меня, это не вода и не одежда. Я не согреюсь, пока не насыщусь, а чем я питаюсь, ты и так знаешь. Если ты не позволишь мне… накормить себя, то будешь наблюдать, как я замерзаю. Сначала медленно. Потом быстрее, пока не перестану видеть и дышать. И когда в этом кресле останется только ледяная оболочка, вот тогда ты и попробуешь выцарапать из меня слезу. Может, твой алхимик подскажет, как выдавить чудо из мертвого тела.

Каин молчит слишком долго, чтобы это было просто равнодушие. В его взгляде ни толики волнения, ни попытки отвести глаза. Только задумчивость, от которой по спине ползет раздражение. Он не торопится отвечать, несколько секунд держит паузу, словно решает вопрос не здесь, а где-то глубоко в себе.

Я не понимаю его. Он сам говорил, что не хочет моей смерти, зачем тогда держит меня на одной воде, будто надеется, что я питаюсь эмоциями из воздуха. Если бы все было так просто, наш род не оказался бы на грани вымирания. Эриды умеют улавливать эмоции, иногда даже без прикосновения, но это не питание, а только дразнящий запах. Как вдохнуть дым, не проглотив огня. Для настоящего насыщения необходим прямой контакт. Может, ему это и нужно, чтобы я мучилась, пока не стану совсем прозрачной, безвольной, безопасной. Или это способ заставить меня просить — просить вслух.

Он наконец выдыхает, сдвигая брови.

— Объясни. Что тебе нужно на самом деле, чтобы вот это все остановить? — Он склоняет голову, цепляясь взглядом за мое лицо. Похоже, он и сам не верит, что задает такие вопросы.

Я всматриваюсь в него, пытаясь понять, это новая игра или реальный вопрос. Каин и правда не знает? Неужели те, кого он пленял до меня, не питались или он просто никогда не смотрел на них? Бросал эридов, оставлял на волю Рогнара и больше не возвращался к ним?

— Мне нужен человек, — произношу медленно. — В состоянии сильной эмоции. Я должна коснуться его. Просто находиться рядом недостаточно. Я могу чувствовать, но не насыщаться. После этого… человек остается жив. Вот что тебе нужно знать.