— На площади ты видела людей, — продолжает он, голос становится ниже, будто он вытаскивает эти образы из собственной памяти. — Слышала, как они кричали, плевались, ждали, когда тебя разорвут на части. Ты думаешь, они ненавидят тебя за то, что ты эрида? Нет. Они ненавидят тебя за то, что ты ставишь себя выше них. За то, что твоя холодная кровь делает тебя глухой к их страху. За то что ты не просишь пощады и не показываешь слабости, когда тебе ломают кости и вбивают крюки под кожу. За то, что ты — живое напоминание каждому из них, что даже в цепях ты не даешь им почувствовать власть.

Он наклоняется, ладонь ложится мне на плечо, вес руки ощутим, почти давит вниз. Я не отшатываюсь — невозможно, оковы держат крепко.

— Тебя хотели разорвать, чтобы увидеть, что у тебя «внутри». Хотели, чтобы ты заорала, чтобы показала хоть что-то, кроме этого равнодушия. Но ты даже этого не дала им. Не потому что сильная. А потому что думаешь — все еще думаешь, что ты особенная. Эрида. Не человек, не зверь, не трофей.

Он замолкает на пару секунд, давая мне время впитать каждое слово. Рука по-прежнему лежит на плече, тяжелее, чем надо, и я ощущаю это давление куда сильнее, чем боль от недавних швов.

— Хочешь знать правду, эрида? Ты не вершина этой цепочки. Ты не начало, не конец. Ты ошибка, которую никто не будет вспоминать через день после смерти. Все, что ты значишь, это то, как умираешь молча, в цепях, под аплодисменты тех, кому твоя жизнь, это повод вычеркнуть свой страх.

Он выпрямляется, тень его ложится на мои ноги.

— Когда ты умрешь, — продолжает он медленно, почти шипя, — никто не заплачет о тебе. Ни один человек не опустит голову, не вспомнит твой голос, твой взгляд, потому что твоя смерть станет для них облегчением. Для них ты — угроза, от которой наконец избавились.

Я ловлю его взгляд и не могу понять для чего он так настойчиво выводит передо мной схему моей ничтожности? Он бросает обвинения, надеясь разбить меня ими, как камнями. Но мне не больно.

Лениво смотрю ему в глаза, и ловлю себя на том, что не чувствую ничего, кроме усталого равнодушия.

— А твои сородичи? — Каин снова склоняется ближе. — Среди эридов нет тех, кого будет печалить твоя смерть. Потому что никто из вас не умеет ни сожалеть, ни скорбеть, ни любить. Никто не станет оплакивать тебя, ни здесь, ни там, ни в памяти, ни во сне. Потому, что ты — ничто. Никому не нужная и не любимая.

Принц ставит руки по обе стороны от моих плеч, опирается на спинку кресла так, что я оказываюсь буквально зажата между ним и холодом металла. Он смотрит мне прямо в глаза, и теперь от него веет холодной решимостью и чем-то опасным, хищным.

— Каково понимать, что ты не нужна никому настолько, чтобы ради тебя кто-то захотел жить? Что ни одна живая душа не вспомнит тебя перед сном? Никто не станет хранить твои вещи или беречь твой запах на одежде. Не сожмет кулаки, не прокричит твое имя? Говори! Каково это — быть никем для всех! КАКОГО ЭТО ЭРИДА!!!

Он почти кричит, голос обжигает, дрожит в воздухе и в моих ушах. Я медленно вдыхаю, позволяю его словам пройти мимо, как потоку воздуха, а не крику. Его слова ищут во мне что-то, чего нет и никогда не было. Каин пытается сломить меня одиночеством, внушить, что я лишняя, и ждет, что я не выдержу, сорвусь под этим натиском. Но внутри меня нет того, за что он мог бы зацепиться.

— Я не жду ни сожаления, ни любви, принц. Ты хочешь знать, каково это? Пусто. Не больно, не страшно. Просто ничего. Никто не заплачет и это единственная честная вещь в этой комнате.

Внутри появляется спокойная, устойчивая сила. Я не защищаюсь и не оправдываюсь — просто принимаю, что меня действительно никто не будет оплакивать, и в этом нет трагедии. Для меня это обычное состояние, не горе.

— Ты злишься, — добавляю тише, — потому что хочешь увидеть во мне то, что есть у вас. Но этого не будет. Мне не знакома ни та боль, которую ты мне навязываешь, ни та надежда, которой ты меня дразнишь. Мне не нужно, чтобы кто-то помнил мое имя. Я не живу ради чужой памяти. Это просто факт. Тебе этого не понять, и наверное, это правильно.

Каин застывает напротив, напряженно вглядываясь в мое лицо, словно ждет, что вот-вот появится трещина, хотя бы слабый намек на что-то человеческое во мне. Его черные глаза становятся глубже, в них впервые проступает не раздражение и не презрение, а усталость. Я вижу, что этим разговором он сам загнал себя в угол.

— Знаешь… — его голос почти срывается на шепот, — Мне даже жаль тебя.

Он разжимает пальцы на спинке кресла. На миг он борется с собой, затем, одной рукой осторожно прикасается к моему лицу, заставляя поднять взгляд. Он смотрит долго и пристально, силясь увидеть в моих глазах опровержение всему, что только что услышал.

— Потому, что ты никогда не узнаешь, чего лишена. Никогда не почувствуешь, что это такое, когда кто-то выбирает тебя. Когда кто-то смотрит так, словно ты причина, по которой он живет.

Принц качает головой, сдерживая дыхание и позволяя уголкам губ едва заметно дрогнуть.

— А хуже всего, что ты даже не поймешь, что тебе жаль. Ты живешь ради того, чтобы не чувствовать. Ради того, чтобы не быть ни для кого важной. Держишься за этот холод, будто он даст тебе вечность. Но что останется, когда никто не вспомнит ни твое имя, ни твой голос, ни даже твой взгляд? Я бы не хотел такой жизни. Потому что если тебя никто не ждет, не помнит и не любит, что тогда отличает тебя от стены или этого железа?

— Кажется, ты забыл, принц, кто перед тобой. Я не человек. Мне не понять никогда ваших чувств, как и тебе не понять моих.

Каин задерживает дыхание. Смотрит на меня еще мгновение и наконец, отпускает, делая шаг назад и выпрямляя спину.

— Если это твоя броня, носи ее сколько сможешь. Но напомню, что для тебя есть только два пути, эрида. Я могу держать тебя здесь столько, сколько понадобится. Рогнар будет ломать тебя до тех пор, пока не получит то, ради чего ты здесь. И если ты дашь ему то, что я ищу, ты умрешь в этом доме, на этом кресле, и никто не узнает, была ли в тебе хоть капля того, что отличает тебя от мертвого зверя.

Он сжимает кулак, замедляет дыхание, взгляд становится жестче, холоднее.

— А если нет — я выведу тебя обратно на площадь. И тогда я не стану тебя защищать. Я позволю этим людям сделать все, чего они требовали, все, что они не успели, когда я остановил. Там не будет ни слова, ни суда, ни твоего равнодушия. Там будет только их гнев, только их жажда, только их радость от того, что можно уничтожить того, кто не дает им спать спокойно. Вот твои два выхода, эрида. Здесь, в железе, или там, под их криками. Не думаю, что один из них лучше другого. Но у тебя нет третьего.

Свет от лампы скользит по его лицу, выхватывает острые скулы, бросает резкую тень на стену, вырезая его силуэт из темноты. На миг его правая рука тянется к кольцу на безымянном пальце — жест едва заметный, но в нем застывает все напряжение разговора.

Ощущаю, как иней проступает на пальцах, под ногтями появляется холодный налет. Онемение растекается от кончиков к ладоням, охватывает запястья, где металл оков впивается глубже. Каин не видит этого инея, не замечает, как лед пробирается выше, стягивает суставы. Принц пытался понять, что у меня внутри. Вглядывался, вытягивал слова, пробовал на прочность каждую границу, надеялся услышать в моих ответах что-то похожее на их, человеческое — страх, жалость, раскаяние, хотя бы намек на чувство, ради которого стоило бы удержать меня в живых. Не вышло.

— Ты так жаждешь этой слезы, но зачем она тебе, принц? Ты болен? Или хочешь бессмертия? Думаешь, эта капля изменит твой мир, даст тебе власть? Или ты веришь, что слеза эриды оживит кого-то, кто для тебя важен?

— Я не верю в бессмертие, если тебе это интересно. — Пальцы его едва заметно сжимаются, костяшки белеют, он явно борется с собой, выбирая между ответом и молчанием. — В моей семье достаточно тех, кто погнался за чудом и сгорел, ничего не получив. Мне не нужен твой дар как украшение в коллекции. Я хочу сохранить то, что еще принадлежит мне.