Рогнар откидывает крышку чемодана с той же торжественной медлительностью, с какой открывают древний сундук. Внутри замечаю аккуратные ряды инструментов, узкие ножи с матовыми лезвиями, стеклянные флаконы, стальные зажимы, иглы. Все разложено с педантичной точностью, даже петли чемодана блестят.

— В каждой легенде, — начинает он медленно, точно читает по памяти, — есть зерно истины. Сказка, это не ложь, а искаженная память о том, что было. Люди боятся забыть чудо, и потому передают его от одного к другому, пока чудо не становится страшилкой, а правда — россыпью полуправды и вымысла.

Он откладывает нож, достает длинный стеклянный шприц с толстой иглой, крутит его в пальцах, проверяет ход поршня.

— Вы, эриды, слишком долго кормили этот мир своим молчанием. Слишком много запретов, тайн, притворства. Я намерен докопаться до сути, вытравить эту суть из тебя, любыми способами. Думаешь, я не пытался раньше? Думаешь, мне жалко испачкать руки ради открытия? Нет. Я начну прямо сейчас.

Рогнар опускает шприц в высокий узкий флакон. Внутри густая, бледно-желтая жидкость. Он медленно тянет поршень, и раствор заполняет стекло.

— Красота в том, — продолжает он тихо, — что природа всегда поддается, нужно лишь найти правильный ключ. У кого-то это страх, у кого-то крик, а у вас, эридов… думаю, ключом будет боль.

Он подходит ближе, держит шприц иглой вверх, коротко щелкает по стеклу, чтобы собрать пузырьки.

— Слеза эриды, — произносит он почти с наслаждением, поднося иглу к моему плечу. — Любая цена за одну каплю.

Он резко вонзает иглу под кожу, и жидкость сразу жжет изнутри. Я дергаюсь всем телом, не могу сдержать это движение. Плечо вырывается из-под иглы, но оковы не дают отодвинуться. Боль расходится по руке, как кислота.

— Что это за дрянь? — вырывается у меня.

Рогнар не торопится отвечать, только склоняет голову, наблюдая за моей реакцией.

— Смесь. Моя собственная. Для человека — несколько часов боли, рвота, лихорадка. Для эриды… — он склоняется ближе, в его глазах появляется блеск исследователя, — … жидкость прожигает кровь. Делает ее слишком горячей, слишком быстрой. Она начнет выжигать твое тело изнутри. Боль будет достаточно сильной, чтобы ты попросила меня остановить ее.

Он улыбается, почти по-доброму.

— Но я щедрый человек, эрида, — продолжает он, наклоняясь еще ближе. — Мне не жалко дать тебе антидот. Достаточно только… проронить слезу. Одна капля и все закончится. Боль исчезнет.

Жар в плече быстро разливается по руке, поднимается к шее. Это ощущение мне знакомо. Почти такое же было, когда я не остановилась во время Аль-риэна. Тогда я думала, что имфирион разорвет меня изнутри, особенно когда кровь начала выливаться из глаз.

Поднимаю взгляд на Рогнара. Он стоит немного в стороне от света, наблюдает.

— Сколько таких, как я, уже прошло через твои руки?

— Достаточно, — отвечает он невозмутимо, откладывая шприц на металлический поднос. — Каждый реагировал по-своему. Кто-то терял сознание почти сразу, кто-то бился в ремнях, пока не сдирал кожу. Некоторые умирали прямо в кресле. Но ни один не дал мне того, что нужно. Может, ты станешь первой.

Его взгляд скользит по моему лицу, оценивая каждую мелочь — дыхание, тень возле глаз, напряжение в челюсти. Понятно, что он ждет малейший признак того, что я вот-вот сдамся.

— Значит, остальные так и не проронили слезу? Думаешь, со мной что-то выйдет?

— Те умирали, прежде чем успевали заплакать. По тебе вижу, что ты крепче. Живучей. Для меня это даже удобнее. Тебе — не особо.

Он подходит ближе, наклоняется так, что я чувствую его влажное, пахнущее травами, дыхание.

— Я буду менять яды, пробовать другие дозы, искать новые способы. И если ты сдохнешь в процессе, это будет лишь побочный результат. Не первая, не последняя. Принц приведет ко мне еще одну. И еще. Пока я не получу то, что нужно.

Он выпрямляется, снова берет шприц.

— Мне все равно, сколько тел сгорит, прежде чем я найду способ достать то, что спрятано под вашим холодом. Так что держись, эрида. Я никуда не тороплюсь.

В этот момент дверь резко открывается и в проеме появляется Каин. Его взгляд сразу цепляется за меня. Вижу, как он оценивает мое состояние, лицо, раны, оковы на руках, каждый сантиметр этой «сцены».

— Принц Безжалостный, — бросаю ему в лицо, голос срывается от жара в груди. — Пришел насладиться зрелищем? Или проверить, что твой алхимик работает по инструкции?

— Я пришел посмотреть, насколько это действительно работает, — отвечает без эмоций. — И понять, сколько из этого работа алхимика, а сколько твоя показная стойкость.

— Ваше Высочество, реакция идет по схеме. — вступает Рогнар делая полшага вперед, склоняя голову в легком поклоне. — Десять минут с введения препарата. Она держится, но это вопрос времени.

Каин даже не смотрит на него.

— Вопрос времени для кого? Для нее, чтобы сломаться, или для тебя, чтобы показать мне, как красиво ты работаешь?

— Для результата, Ваше Высочество. Я подбираю дозу и точки, чтобы получить то, что нужно.

Каин наконец поворачивается к алхимику, взгляд прицельный, с тем самым оттенком недовольства, который не требует повышать голос.

— Дозы и точки будешь подбирать на своих кроликах, Мар. Я привел ее сюда не для того, чтобы ты мерился со мной выносливостью пленных. Если я еще раз увижу, что ты убил эриду, прежде чем добыл из нее хоть что-то, ты последуешь за ней в тот же день.

Рогнар выдерживает паузу, но в его глазах на миг что-то вспыхивает.

— Я делаю все возможное, чтобы получить результат. Иногда тело не выдерживает…

— Значит, плохо работаешь, — резко обрывает его Каин. — Мне нужна слеза, а не труп. И если ты снова перепутаешь цель, я найду того, кто сможет работать аккуратно.

Алхимик щурится, но опускает взгляд, признавая за принцем право диктовать условия.

— Услышал, — отвечает он сухо. — Сегодня все под контролем.

Каин переводит взгляд на меня, и в его глазах появляется то холодное внимание, от которого воздух сжимается. Он слегка наклоняется, упираясь ладонью в край кресла, так близко, что я успеваю заметить, как дернулась жилка у него на шее.

— Показная стойкость — вещь красивая, эрида. Но если это все, что у тебя есть, долго она не продержится. Ты думаешь, что сжатые зубы и ровный взгляд твоя броня. Но любая броня ломается, и я хочу понять, что у тебя под ней.

Каин выпрямляется, отходит на полшага, но не сводит с меня глаз.

— Так что решай, эрида. Ты хочешь, чтобы я увидел только эту маску? Или отдашь то, что мне нужно, прежде чем я сорву ее с тебя?

— Забавно. Ты говоришь о маске, но сам в ней живешь. Разница в том, что мою снять нельзя. Она не надета — она моя кожа. Хочешь сорвать ее? Придется содрать вместе с мясом. И, принц, — я делаю акцент на последнем слове, — тебе вряд ли понравится то, что останется. Я не боюсь тебя. Не боюсь боли. Даже если мне придется глотать кровь, даже если придется отдать все, что у меня есть, ты не увидишь моей слабости. И я клянусь, принц Безжалостный, — говорю тише, потому, что голос почти срывается, — если ты когда-нибудь дождешься моей слезы, запомни, что она станет твоим проклятием. Не исцелением, не чудом, а началом того, что разрушит тебя изнутри.

Каин слушает, не перебивая. Его взгляд становится еще темнее, и в нем на миг мелькает что-то похожее на азарт. Он наклоняет голову, смакуя каждое мое слово.

— Тогда, эрида, мне тем более интересно дождаться этого момента.

Он поворачивается к алхимику.

— Не вздумай убить ее, Мар. Она должна остаться целой, как можно дольше.

— Услышал, Ваше Высочество, — Рогнар кивает коротко, но по тому, как он крепче сжимает руки, ясно, приказ ему неприятен.

Каин еще несколько секунд стоит напротив, проверяя, не дрогну ли я сейчас, когда жар в теле стал почти невыносимым. Потом наконец поворачивается и идет к двери.

— Начинаем по новой, — произносит алхимик, склоняясь ближе, и тонкая игла в его пальцах вспыхивает холодным отблеском.