Откуда вы звоните?

Ты знаешь.

Откуда мне знать?

Ты знаешь.

И всё же, конечно, Джоанна знала. Неизвестная женщина звонила из «Шелеста ив» — или дала это понять.

Но это место осталось в прошлом Джоанны — двадцать четыре года назад, — и она ни в каком смысле никому в Монтане ничем не была обязана. Никто там не мог оказаться в ситуации, которую могла разрешить только она.

Она поставила кружку. Прошла по дому кругом, поражаясь — и всё сильнее чувствуя неловкость — тому, как много предметов отзывается эхом вещей из дома на ранчо за тысячу двести миль и четверть века отсюда, по крайней мере — таким он теперь ей помнился.

Если она подавила и другие воспоминания — какое-то событие или отношения, которые объясняли бы этот звонок, — значит, подавила не просто так. Как бы ни изводило её воображение яркими теориями, ей стоило бы сопротивляться соблазну искать объяснение. При всей своей природной красоте ранчо сделало её сиротой. Вряд ли это было место светлых обещаний для её будущего.

И всё же что-то в годах, проведённых в «Шелесте ив», должно было породить непонятную ностальгию: иначе она не сделала бы этот дом в Санта-Фе отражением того, что был в Монтане.

Она часто сопровождала мать в ялике и радовалась этим выходам на воду. Однако, даже несмотря на то, что ей не пришлось увидеть раздувшийся труп Эмелии, после этого озеро казалось ей загрязнённым и нездоровым.

Не видела она и тела отца — двумя неделями позже, — но ужас его смерти окончательно лишил ранчо всякого очарования. Сэмюэл поехал кататься на Спирите, своём любимом коне. Считалось, что они либо наткнулись на медведицу с медвежонком, либо на полуголодного зверя; испуганный жеребец сбросил всадника и умчался, а медведь загнал Сэмюэла. Только свирепые когти гризли могли оставить такие страшные раны; только голодный медведь весом в восемьсот фунтов мог сожрать так много добычи.

Были веские причины никогда не возвращаться в «Шелест ив». И всё же странная тоска по Монтане накрыла её, когда она вернулась в кабинет и стояла, глядя на ковёр навахо.

Зазвонил настольный телефон. Первая линия.

— Нет, — сказала Джоанна.

Когда звонок ушёл в голосовую почту, звонивший отключился.

Взвизгнула вторая линия. И снова — никакого сообщения. Тогда звонивший переключился на мобильный.

Она подняла кружку, которую раньше отставила. Кофе был холодным. Она подлила горячего из кофейника Pyrex.

Она подошла к окну и раздвинула шторы. За ним был внутренний дворик, окружённый стенами из штукатурки. В лунном волшебстве разные кактусы — одни высокие, другие приземистые — словно обрели животную жизнь: стояли или припадали в засаде, безглазые часовые; одни — с несколькими головами, другие — с множеством конечностей, их лица, подмороженные лунным светом, были невозмутимы, тела — колючие и игольчатые.

Закрыв шторы, она села за стол и уставилась на экран, на последнее предложение, которое написала: Разум опасен без здравого смысла, но здравому смыслу никогда не научиться тем, кого воспитали в самоуверенности, кто лишён смирения — чтобы верить своей интуиции и доверять ей.

Каждый раз, читая эти слова, она знала: это правда. Но она также чувствовала, что в этом утверждении чего-то не хватает.

Неохотно — или, возможно, вовсе не неохотно — она взяла мобильный и увидела, что на этот раз звонившая оставила сообщение.

Голос был тем же — женщины, с которой она говорила раньше; и всё так же странно спокойным, если учесть сказанное.

— Я мысленно в тёмном месте. Я потерялась. Я опасна для себя и для других. Только ты можешь мне помочь, Джоджо. Пожалуйста, приезжай и помоги мне.

Ночь в Монтане тиха, если не считать редких перекличек койотов, вопрошающих криков сов и визга какой-то ночной птицы, не поддающейся определению, — словно эти создания оплакивают судьбу Земли.

Звёзды горят, приближая тепловую смерть Вселенной — через сколько бы там ни было миллиардов лет, — и мёртвая луна льёт холодный свет на тёмные строения, свидетельствующие о безумии человеческого рода.

Эшер Оптайм идёт по главной — и единственной — улице, наслаждаясь прохладным чистым воздухом. Он упивается здешним покоем и жалеет лишь о том, что позже неизбежно начнутся крики, пусть и ненадолго.

Обычно в этот час он не бодрствует. Обычно он спит с полуночи до рассвета — крепко, как нерождённый в утробе. Его захватывающие сны разворачиваются в трёхмерных, постоянно меняющихся версиях произведений Марселя Дюшана, Жоана Миро, Роберта Раушенберга и других. Во сне эти художники-деконструкторы вырывают из него, отрезают от него, стирают в нём части его самого — до тех пор, пока ему не начинает казаться, что он перестанет существовать ещё до того, как проснётся. Это приятное ожидание всякий раз оказывается обманутым, потому что каждый сон заканчивается, и всё же какая-то часть его остаётся: одна рука, ползущая мимо тяжёлой двери, обрамлённой кирпичной кладкой; один скорбящий глаз, плывущий в пустоте, где в темноте лает собака; обломки его лица, дрейфующие в поле цвета. Этой ночью он не будет спать и видеть сны, потому что сегодня его роль — стать художником, который стирает смысл жизни, жизни двадцативосьмилетней женщины по имени Офелия Пул.

Пять месяцев назад, за неделю до своего сорок второго дня рождения, Эшер нашёл дорогу в никуда — дорогу, которая привела его ко всему, чего он хотел.

В Монтане прерии кажутся бесконечными, а долины раскидываются так широко, как равнины. Необъятные леса здесь настолько первобытны, что легко поверить: существа, считающиеся вымершими уже многие тысячи тысячелетий, всё ещё живут в этих густо заросших и глубоко затенённых чащах. Высокие, зубчатые горы — грозные бастионы, и, силуэтом на кровавом закате, они могли бы быть твердынями злого королевства из фэнтези; а ущелья проваливаются в глубины, где скапливается туман — словно скрывая проходы к тайным цивилизациям под земной корой.

Если говорить человеческими мерками, Монтана предлагает столько одиноких мест, что их не сосчитать; в некоторых когда-то жили люди — смелые, с надеждами и планами. Они приходили за золотом, находили его, истощали жилы; приходили за серебром; приходили за медью в шахты, уже выработанные по серебру. Они строили маленькие поселения, которые, как им казалось, вырастут в узлы торговли и перевозок; некоторые выросли, многие — нет. На территории в сто сорок семь тысяч квадратных миль одни из самых одиноких мест находятся не там, где дальше всего от любых следов цивилизации, а там, где мужчины и женщины надеялись обрести будущее — прежде чем им пришлось посмотреть правде в глаза и оставить то, что они построили.

Из нескольких удалённых поселений, которые Эшер Оптайм нашёл и обследовал за месяцы подготовки к новой жизни, это — самое подходящее для его цели. Дорога из утрамбованной земли и дроблёного сланца обрывается в лугу, где десятилетия назад высокий земляной гребень на западе — возможно, ослабленный проливными дождями и сдвинутый с места сейсмическими толчками — обрушился и похоронил подъезд к заброшенному городку под тысячами тонн грунта. Там, где колея продолжается через лес, её скрывают поколения подлеска, и распознать её способен только натренированный глаз. Лишь упорный искатель на Land Rover с усиленными шинами сумеет пройти по следу через три мили густого, спускающегося вниз леса — к сотне и более чистых акров у стремительной реки, куда когда-то пришли неизвестные, но крепкие поселенцы с какой-то целью, которую он не в состоянии подтвердить.

Из пятидесяти шести зданий только двадцать два полностью обрушились или пришли в такие руины, что входить в них опасно. Те, что уцелели, — в основном простые, разлагающиеся дома. Самое большое строение могло быть небольшой лесопилкой, хотя всё оборудование и внутренние элементы, которые позволили бы точно определить назначение, были в своё время вывезены и исчезли.