Подталкиваемый в движение стволом дробовика, униженный и опозоренный мальчик подтягивается и переползает через порог — в бледный клинок света, света ложной надежды, — который день проталкивает в дверной проём.

Эшера возбуждает это представление: он достигает удовлетворения — самого сильного чувства, на которое теперь способен, после того как отказал себе в остроте семяизвержения. Каждое извивание Колсона и каждое судорожное подёргивание заставляет Эшера дрожать от наслаждения.

Когда мальчик оказывается по ту сторону порога, Эшер закрывает дверь и запирает её. Он стоит так мгновение в послеприпадочном блаженстве, с закрытыми глазами и поднятым лицом, наслаждаясь полуденным теплом и представляя день, когда солнце больше никогда не осветит ни одного человеческого лица и Земля будет восстановлена.

Ford Explorer, который Джоанна Чейз взяла напрокат в Биллингсе, был оснащён навигационной системой, но даже спустя двадцать четыре года после того, как она уехала из Монтаны в Нью-Мексико, ей не требовались ни карта, ни проводник. Двухчасовая поездка вывела её к столбам из речного камня по сторонам частной дороги, отходившей от шоссе. Она проехала под вывеской с названием ранчо и силуэтом бегущей лошади.

Отсюда дом ещё не был виден. Внезапно охваченная сомнением — прежде чем её успеют заметить те, кто сейчас здесь живёт, — она затормозила и остановилась, слушая, как на холостом ходу урчит двигатель.

Похоже, лето выдалось щедрым на дожди. Поля стояли пышные, зелёные; волнисто поднимавшаяся земля была так же чувственна и жива, как она её помнила. Луга искрились россыпями полевых цветов, словно драгоценностями: топазово-жёлтыми, сапфирово-синими, кораллово-розовыми. Более чем в миле впереди первая роща ив сгущалась там, где местность выходила на плато, — зелёные каскады, скрывавшие и конюшни, и бунгало управляющего от глаз.

Любопытство спорило с безымянной тревогой, тоска — с холодным ощущением неопределённой угрозы. Джоанна не ожидала ни такой силы, ни такой сложности своей эмоциональной реакции на «Шелест ив». Непонятная вина боролась в ней с детской радостью — столь же необъяснимой. Укол скорби наверняка был связан со смертью родителей, но рождался он и из другой утраты, мерцавшей где-то за пределами памяти.

Она вернулась сюда не только потому, что её манили яркие, повторяющиеся сны, но и потому, что её гнали назад события последних недель: какая-то сила брала под контроль её машины и её телевизор; женщина по телефону — с голосом, смутно знакомым, — умоляла её: Джоджо, меня по спирали затягивает в Бедлам. Большое тёмное небо. Ужасное большое тёмное небо. Только ты можешь мне помочь. Всё, что происходило в последнее время, подводило к одному неизбежному выводу: она не знала всей правды о своём детстве; тогда, в те годы, у неё были тайны — тайны, которые она скрывала от родителей, от всех; и примерно в то время, когда тётя Кэт увезла её в Санта-Фе, кто-то каким-то образом вымыл из её памяти эти самые тайны.

Возможно, каждый человек носит в себе историю своего детства, которая в той или иной степени — красочная переделка того, что было на самом деле: страхи и ошибки замазываются штукатуркой ностальгии. Если так, можно жить спокойно с этой альтернативной историей, потому что веришь: именно она и есть полная, сияющая правда.

Однако Джоанна теперь знала: её воспоминания — от шести лет до того дня, когда она покинула «Шелест ив» ещё до десятого дня рождения, — были смяты и сложены, словно руками мастера оригами, пока истина не спряталась в бесчисленных сгибах новой конструкции. Даже будь она не писательницей с навязчивым любопытством, она всё равно не смогла бы жить, не зная, что произошло в те годы. Какими бы ни были риски, какие бы опасности ни ждали впереди, выбора у неё не было: она должна была идти дальше.

Она убрала ногу с тормоза и поехала к плато — к озеру Сапфир, в котором умерла её мать, к полям за домом, где отца сбросило с лошади и атаковал медведь гризли, — к тем давним дням, когда Джимми Два Глаза находил голос только для неё одной, когда рядом не было никого, кто мог бы услышать.

Менее чем в миле от дома, в горячем дрожащем мареве залитого солнцем августовского дня, она увидела, как они приближаются. Мгновение она не могла понять, что это, — а потом скачущие точки обрели очертания, и она сказала:

— Олени.

Она вспомнила один из недавних снов: она — ребёнок — резвится в туманном сумраке, а вокруг неё замыкается семейство оленей — один самец, три самки, два телёнка, — будто её приняли в их круг. Сейчас к ней мчались десятки стад; столько оленей в одном месте она не видела никогда. Не боясь столкновения, она остановила Ford и ждала, пока десятки великолепных животных не окружат машину и не склонят головы, заглядывая в окна: самцы весом больше тысячи фунтов — благородные морды, головы, увенчанные четырёхфутовыми коронами рогов; самки поменьше, с мягкими глазами; милые телята с прозрачным, доверчивым взглядом.

Джоанну накрыло чувством знакомого изумления. Она знала — не понимая, откуда знает, — что эти стада собрались здесь не по велению инстинкта; они пришли поприветствовать её, встретить дома после долгого отсутствия. Олени живут восемь-двенадцать лет, значит, ни один из этих не мог помнить её девочкой. Не они решили отметить её возвращение — их прислал кто-то другой, хотя кто именно, оставалось неразрешимой загадкой.

Её восторг был так же знаком, как и изумление, ослеплявшее её. Теперь она подозревала: её сильные, навязчивые сны о том, как она общается — даже играет — с животными, основаны на памяти. По меньшей мере три или четыре года детства у неё были какие-то необыкновенные отношения со всеми существами этих диких мест Монтаны.

Она отпустила тормоз, и, когда машина плавно тронулась вперёд, олени двинулись вместе с ней — шеренгами по обе стороны, сопровождая её к плато, мимо конюшен слева, мимо озера справа — к дому, который когда-то подсказал ей, как обставить своё жильё в Санта-Фе.

На веранде, наверху ступеней, стоял мужчина. Он был около пяти футов десяти дюймов ростом, коренастый, но не толстый, в джинсах и белой рубашке.

Джоанна остановилась перед домом, заглушила двигатель и открыла дверь. Выйдя из Explorer, она обнаружила, что стоит рядом с самцом — олень был почти полтора метра в холке, полтонны мышц; голова на длинной шее нависала над ней, а рога были почти вне досягаемости. Олень фыркнул — словно в приветствии, — и она провела ладонью по его боку.

Самка с чёрной гривой вытянула шею, чтобы понюхать Джоаннины волосы, а телёнок ткнулся мордочкой в её руку, пока она медленно шла среди животных — от Explorer к дому. Несколько фырканий, кое-где шарканье копыт: в остальном собравшаяся толпа стояла молча, словно они были ею очарованы не меньше, чем она ими.

У подножия ступеней она обратилась к мужчине на веранде:

— Меня зовут Джоанна Чейз. Я жила здесь давным-давно.

Он спустился по каменным плитам дорожки навстречу, и они пожали друг другу руки.

— Уайатт Райдер.

С его приталенной рубашкой, серыми дизайнерскими джинсами, мягко-зелёными кедами Common Projects и Rolex на левом запястье он уж точно не был ранчером.

— Что всё это такое, что здесь происходит? — спросил он, широким жестом указывая на стада. — Они мигрируют, что ли?

— Нет, не в это время года, — покачала головой Джоанна. — Сейчас, когда тепло, они должны быть выше, в горах. Их брачный сезон начнётся через пару недель и продлится до ноября. Когда погода меняется — и только тогда — они спускаются с высот, чтобы пастись в долинах и на нижних полях.

Волосы у него были чёрные, глаза — фиолетово-синие, как лепестки горечавки, взгляд — необыкновенно прямой.

— Такое впечатление, будто они пришли сюда посмотреть на вас. Раньше так бывало?

Пока она искала ответ, чтобы уйти от вопроса, один из самцов так громко протрубил, что они вздрогнули: звук начался низкой нотой, быстро взлетел в высоту и закончился мощным хриплым «ух!». Тут же подхватили остальные самцы, а несколько самок начали издавать что-то наполовину похожее на блеяние овцы, наполовину — на ржание лошади, и день наполнился грубым, шумным хором.