У неё закружилась голова, и она прислонилась к туалетному столику, пока краткий приступ дезориентации не прошёл.

В спальне чемоданы на колёсиках стояли у кресла. Выдвижные ручки были вытянуты на всю длину и зафиксированы. Она наклонила один чемодан на колёса и потянула — ровно настолько, чтобы убедиться: он тяжёлый, набит до отказа.

Джоанна не помнила, чтобы собиралась в дорогу. Она никогда раньше не лунатила и не переживала никакого фугоподобного состояния. Она не могла понять, как могла упаковать вещи, оставаясь внутри сна. И всё же теперь она начала вспоминать, как выбирала одежду и аккуратно складывала её так, чтобы она уложилась в чемоданы.

Как во сне, сердце у неё колотилось вдвое быстрее. И теперь, наяву, оно не замедлялось. Ужас от того, что она не вполне владела собой, пугал её не меньше, чем призрак утонувшей матери.

Часы у кровати показывали 12:32 ночи. Она проспала всего несколько часов.

Подходя к телевизору, она ощущала, как пульс гулко бьётся в горле и в висках. Экран заливал комнату мягким пепельным светом — таким же, какой, как ей казалось, она видела в те ночи, когда наполовину просыпалась от сна, но её быстро утягивало обратно. Прежде этот бледный отблеск казался ей светом пустого канала, но, выходит, дело было не в нём. Ни малейшая крупинка помех не портила ровное серое свечение, и в индикаторе канала не горела ни одна цифра.

Ей казалось… за ней наблюдают.

Крепло убеждение: во сне ею манипулировали — с помощью какой-то технологии или сущности, — непостижимой для неё. Если сны последних недель и поднимались из неизмеримых глубин её подсознания, то их, по крайней мере отчасти, формировала и подкрашивала какая-то странная сила, отдельная от неё самой. Эти сны были таким же призывом к ранчо «Шелест ив», как и телефонные звонки неизвестной женщины, и самозаводившиеся машины.

В молодости путь её жизни меняли трагедии, утрата любви. Возможно, именно из-за этих потерь, повзрослев, Джоанна часто выбирала одиночество — одинокую жизнь — вместо радостей близости; и в этом был свой плюс: одиночество заставляло быть самостоятельной. Она решала проблемы без колебаний. У одиночества были и другие преимущества: оно давало время на саморефлексию и на работу воображения — а для романистки это всегда ценно. Долгие одинокие ночи также помогали осознать: мир пронизан тайнами и плавает в море скрытого смысла так же верно, как вращается вокруг солнца. Она верила: нужно искать истину вещей, а не жить в сладости невежества, — и ещё никогда её не испытывала загадка столь тёмная и непостижимая, как эта.

Если бы хоть что-то в её жизни до сих пор заметно отличалось от того, чем жизнь была на самом деле, она могла бы выдернуть вилку телевизора из розетки и солгать себе о случившемся, могла бы мумифицировать память в бинтах отрицания. Или могла бы записаться к врачу, чтобы проверить, не опухоль ли мозга; могла бы даже обратиться к психиатру.

Но, будучи тем, кто она есть, она не стала — не могла — выдернуть вилку. Она подошла ближе к телевизору и коснулась этого прямоугольного электронного глаза. Хотя сердце всё ещё работало с надрывом и её трясло, она потребовала:

— Кто вы? Что вы такое?

Качество света не изменилось, и совершенная тишина телевизора не нарушилась.

Она подождала — но недолго.

Снова оказавшись в ванной, Джоанна подняла две упавшие бутылочки с косметикой для ухода и убрала их в косметичку. Закрыла крышку и защёлкнула застёжки.

Поставив косметичку рядом с чемоданами на колёсиках, что стояли у кресла, она быстро приняла душ и оделась. Забронировала ранний рейс в Денвер и стыковочный рейс в Биллингс, штат Монтана.

Ожидая рассвета — до него оставались ещё часы, — завтракая за кухонным столом, она думала о Джимми Альваресе, Джимми Два Глаза. Описание мальчика, которое дала Кэтрин, не пробило бронированную память Джоанны; но когда он появился во сне — в саду, — она вспомнила его сразу. Когда он заговорил, она узнала его хриплый голос и поняла: за те годы, что они жили на ранчо, он часто говорил с ней — только с ней, когда они оставались одни, так что никто, кроме неё, не знал, что он способен говорить. Воспоминания не вернулись бурным потоком; она помнила лишь лицо Джимми, его голос — и то, что каким-то странным образом он был её тайным другом.

Ответ на вопрос почему жизни никогда нельзя решить в этом мире, хотя огромные библиотеки серьёзных книг рассуждают о смысле и цели существования. Ничего нельзя знать, кроме что одной-единственной жизни: что произошло, какие поступки были совершены, какие события случились помимо воли человека, какие очевидные последствия наступили, какое влияние — к лучшему или к худшему — эта жизнь, как видно, оказала на других.

Поскольку саморефлексия была одним из инструментов, с помощью которых она выстраивала вымышленных персонажей и зарабатывала на жизнь, Джоанна думала, что знает жизненное что — в самых близких и ярких подробностях. Теперь она поняла: за три или четыре года детства её воспоминания были в лучшем случае набросками — не только потому, что время ворует память, но и потому, что кто-то наложил на неё чары забвения.

Она не писала детективы в строгом смысле, но тайна того или иного рода свивалась в сердце каждого захватывающего романа. Поскольку её завораживали тайны бытия и она сама писала истории о вещах часто непостижимых, скрытых, сокровенных, она не могла вынести, что не знает всей правды о своём прошлом.

Однако в бесчисленных романах откровение приносило не только свет во тьму, но столь же часто — опасность, потери и смерть. Конечно, события в жизни разворачиваются не так, как в художественной прозе. Реальный мир дарит счастливые концовки куда реже, чем романы.

Один яркий луч низко пронзал пол, и вокруг лежала темнота. Возможно, где-то на насесте две птицы — невидимые — наблюдали за толстым пауком, который исследовал дорожку света.

В церкви, которая теперь стояла как святилище убийства, Офелия Пул нашла в доске один расшатанный гвоздь. Ногтями она вытянула его из дерева на четверть дюйма, но потом он заклинил.

У Tac Light, который оставил ей Оптайм, был ремешок на запястье из прочной ткани. Ей удалось снять ремешок и завязать его вокруг шляпки гвоздя — так у неё появился рычаг. Усевшись на пол, расставив ноги по обе стороны от работы, она раскачивала гвоздь туда-сюда, вытягивая его по миллиметру за раз.

Выдёрнутый из нижней лаги, он оказался длиной в два дюйма, потемневший от времени, но не ржавый. Жёсткий короткий кусочек стали. Оружие так себе, но хоть что-то. Дайся ей шанс, она могла бы ткнуть Оптайма в глаз.

Она встала и обвела неф лучом Tac Light. Две вороны сидели на алтарных перилах. Их глаза были как капли масла — такие же чёрные, как их перья. Они шевелили клювами, словно говорили с ней на частоте, которую человек не способен услышать.

Во второй скамье справа она вытянулась на левом боку и погасила свет. Скамья была жёсткой постелью — хотя не жёстче досок, на которых стояла. Запах разложения, просачивавшийся снизу, из подвала, был заметно менее отвратительным уже на высоте каких-нибудь двух футов над полом.

Она слушала, как балки и стропила едва ощутимо сжимаются — ночная прохлада вытягивала из них дневной жар; как тикают и поскрипывают половицы, когда тяжесть, как и десятилетиями прежде, испытывает их на прочность; как время от времени шуршат птицы, поправляясь на своём насесте.

Стиснув гвоздь в правой руке, она прошептала:

— Вот зачем я всё ещё жива, Октавия. Вот почему я не умерла вместе с тобой.

Она не думала, что сможет уснуть, но, конечно, уснула. Несколько раз она просыпалась и прислушивалась — не шаркают ли шаги, — но шагов не было.

Однажды она поняла, что вороны слетели с алтарных перил и устроились на спинке той самой скамьи, на которой она лежала, прямо над ней. Она не включила свет и не стала их прогонять. Она решила считать их ангелами-хранителями — хотя в них не было ничего святого.