В среду вечером и в первые часы четверга Спондоллар особенно постарался выпить столько пива, чтобы нанести соседкиным драгоценным розам смертельный удар. Обременённая морщинами и брылями, Виола неизменно ложилась ровно в девять каждый вечер и засыпала с книгой в руках — скучная старушенция, каких свет не видывал. Но на этот раз она ночевала у внучки — отмечали десятилетие правнучки.
Одним из величайших удовольствий Харли Спондоллара в жизни было выводить людей из себя, а потом играть с ними в психологические игры, пока они не доходили до такого состояния, что начинали извиняться за то, что вообще возмутились его хамством. Виола отказывалась раздражаться, будто была непроницаема для оскорблений и обладала неиссякаемым запасом терпения. Жить рядом с такой — никакого удовольствия.
Вот так он и стоял во втором часу ночи четверга в её саду, лицом к своему участку, поливая розы мощной струёй своего лучшего в мягкую летнюю ночь на побережье Орегона, когда вдруг воздух наполнился электронным гулом, похожим на наводку от громадного усилителя. Сначала был только звук — без видимого источника. Поднялся треск, словно кто-то скомкал в ком целые сто ярдов целлофана; треск стал громче гула. Погас свет. А потом его дом схлопнулся внутрь. Крыльцо, стены, крыша — всё рухнуло в себя, будто дом был слеплен из мокрого пляжного песка; схлопнулся с такой силой, словно в центре здания открылась чёрная дыра и утащила его в другую вселенную. Треск стих первым, потом пропал гул. Секунд через пятнадцать после начала всё закончилось. Там, где стоял дом, теперь лежала куча обломков, по форме — если не по размеру — напоминавшая гигантский муравейник.
Обычно на любую неудачу — как и на любую удачу — Харли Спондоллар отвечал исчерпывающим потоком ругани, но на этот раз у него не нашлось ни непристойностей, ни богохульств. Ошеломлённый, он перестал поливать розы, убрался и — сам не заметив, как сделал хоть шаг, — вдруг обнаружил, что уже бредёт по развалинам своего дома.
Сначала неверие подавило страх. Он опустился на колени и зачерпнул горсть того, что осталось от дома. Бусины. Бусины разного размера: одни — с пульку для пневматики, другие — с горошину, кое-какие — с виноградину, в основном гладкие. В лунном свете он видел их плохо. Одни на ощупь были как дерево, другие крошились, как штукатурка, третьи оказались твёрдыми, как металл. Он понял, что в развалинах нет ни жара, как можно было бы ожидать, ни пыли. Загипнотизированный странностью происходящего, он стал рыть эту громадную кучу обеими руками, пытаясь найти гвоздь, шуруп, дверную петлю — хоть что-нибудь узнаваемое, что когда-то было частью дома. Он копал быстрее, отчаяннее, высматривая какой угодно предмет, который раньше находился в доме: тарелку, ложку, один из DVD из его порноколлекции.
Вдруг осознав новый пугающий звук, он рванулся на ноги, обернулся и обвёл улицу взглядом — и понял, что слышит собственное отчаянное, рваное дыхание. Неверие уступило место страху и недоумению. Он был в ужасе, реальность расползалась у него из рук. Он столкнулся с неизвестным — с чем-то загадочным, может быть, оккультным. Ему не было до неизвестного никакого дела, никакого любопытства. К чёрту неизвестное. Он хотел вернуть свой дом. Ему нужно было, чтобы всё стало как прежде, как было весь вечер: смотреть слэшеры, пить пиво и ссать на розы.
Когда он убивал розовый сад Виолы, в нескольких домах на улице горел свет. Теперь, похоже, проснулось примерно вдвое больше соседей, чем раньше: возможно, их поднял с постелей громкий гул и треск. В окнах виднелись лица. Даже в темноте они наверняка видели, что его дом исчез, и, скорее всего, видели его самого, стоящего одиноко в лунном свете. Но никто не вышел наружу, чтобы выяснить, что случилось. Будь он кем угодно, только не Харли Спондолларом, они бы бросились к месту происшествия с аптечками и сочувствием, поставили бы на его газоне столы и накормили бы запеканками и выпечкой на раннем «мы-справимся-вместе» завтраке. Но он был тем, кем был, — и они сидели по домам. Спондоллару это подходило. Он презирал их всех; не было среди них ни одного, кого он пригласил бы к себе, даже когда у него был дом.
С пронзительным воем приближающихся сирен столь необходимое чувство реальности вернулось в ночь. Из-за угла вывернула пожарная машина, хотя тушить было нечего. Следом подъехала «скорая» с мигающими огнями, хотя никто не пострадал. Почти вплотную за медиками пришли полицейские — три патрульные машины. Спондоллар презирал копов, считая их не более чем исполнителями тиранической системы.
Никто из этих первых прибывших никогда не видел дом, превращённый в кучу мелких бусин. Хотя они были озадачены, им пришло в голову, что Спондоллар мог уничтожить свой дом сам. Очевидно, он был жертвой, а не злодеем — по крайней мере, на этот раз, — но копы заподозрили неладное, когда он заявил, что вышел на улицу полюбоваться звёздами буквально перед тем, как случилось то, что случилось. Он не мог же сказать им, что ссал на розы Виолы. Видимо, он никому не показался звездочётом; именно это объяснение сделало его подозрительным. Перед лицом неизвестного они изо всех сил пытались отрицать, что произошло что-то необъяснимое, старались вколотить фантастическое в рамки обыденного. То, что он был химиком, их заинтриговало, хотя в этой сфере — да и вообще нигде — он не работал уже много лет. Ни одна подпольная мет-лаборатория не взрывается без грохота и огня, но они не хотели отпускать эту нелепую теорию.
Он не говорил им, что он химик. Они выяснили это сами — а значит, пробили его по базам и, следовательно, знали про обвинение в растрате девятилетней давности. Он действительно был виновен, но знал о своём работодателе такое, чего тот о нём не знал, поэтому ублюдок предпочёл заключить перемирие.
Будто они никогда не слышали о конституционных правах, копы пересаживали его из одной патрульной машины в другую, стараясь выбить из равновесия; сначала допрашивали вежливо, потом всё агрессивнее. Когда он назвал их фашистской мразью, они пригрозили отвезти его в участок и прожарить там как следует — и сделали бы это раньше, если бы не боялись, что он потребует адвоката.
А бояться им было нечего, потому что меньше всего на свете Спондоллар хотел доверить свою судьбу адвокату. Он презирал юристов, которые, по его убеждению, были либо беспринципными охотниками за скорой помощью, либо слугами правящего класса.
Это патрульно-межпатрульное мытарство они называли «допросом на месте преступления», хотя никакого преступления не было — вместо него произошло зрелищное вторжение неизвестного в обычную орегонскую ночь. Прошло больше четырёх часов, и как раз когда Харли Спондоллар подумал, что его наконец повезут оформлять по какому-нибудь липовому обвинению, появился загадочный человек — и тогда стрелка шкалы странности ушла в потолок.
На улицу влетели четыре чёрных Suburban — такие, какими в кино пользуется ФБР, — только без опознавательных знаков и даже без номеров. Из машин вышли шестнадцать людей — мужчины и женщины — каких-то агентов тайной службы. Все в чёрных костюмах, белых рубашках и чёрных галстуках. Кто бы они ни были, по рангу они явно превосходили ребят в форме. Спондоллара подвела к Suburban привлекательная новенькая блондинка с глазами цвета шлифованной стали.
— Самое худшее уже позади, мистер Спондоллар. Всё будет исправлено.
Говорила она так же неискренне, как любой политик. Она оставила его одного на переднем пассажирском сиденье. Патрульные машины уехали.
Минуты через две подъехал фургон для перевозки вещей и остановился перед участком, где ещё недавно стоял дом Спондоллара. Из кузова высыпали люди в чёрных ботинках и чёрной форме — опять без знаков различия, — а агенты в костюмах парами разошлись ко всем домам на квартале; с какой целью, Спондоллар мог только гадать. Вскоре люди в форме ставили вокруг участка восьмифутовый строительный забор-рабицу, а поверх натягивали полотно, не позволяющее любопытным увидеть, что происходит внутри.
