Он не знает, сколько времени койот держал ему компанию. Он оставил входную дверь салуна распахнутой, и зверь, должно быть, забрёл внутрь. Теперь он лежит в углу комнаты на боку и, похоже, спит: тело дёргается, лапы скребут по полу — будто он от кого-то бежит в дурном сне. Эшер замечает животное лишь тогда, когда оно вдруг издаёт жалобный крик, до ужаса несчастный, словно от страха.

Зверь просыпается, вскакивает и впивается в Эшера зловещим жёлтым взглядом. Пышный хвост поджат, холка вздыбилась, но он не рычит и не идёт вперёд. Напротив, койота трясёт так, будто от ужаса. Как посланец Природы, он явился сюда, чтобы воздать честь его походу по искоренению человечества; значит, бояться его он не может — а следовательно, дрожь есть свидетельство благоговения, с каким он взирает на Эшера.

Не сводя глаз со своего хозяина, тощий гость крадучись пересекает комнату, на мгновение замирает в дверном проёме — и затем пулей вылетает из салуна.

Эшер так яростно зажал ручку между большим и указательным пальцами правой руки, что сначала не может её разжать. Он трясёт кистью, словно мучительные судороги — дело жалящих пчёл, которых надо стряхнуть. Ручка вылетает из пальцев и, дребезжа, катится по столу. Левой рукой он разминает правую, стараясь выгнать боль из пальцев.

Когда он начинал эту писанину, он налил себе двойную порцию скотча — маленькую награду за преданность своему делу. Он с удивлением видит, что виски так и стоит нетронутым. Левой рукой он поднимает стакан и делает долгий глоток, надеясь, что это снимет спазм.

Когда острая боль постепенно притупляется, он снова обращается к тетради, странно не уверенный, был ли этот день плодотворным. Он с удовлетворением видит: к манифесту добавились три страницы нового, неопровержимого доказательства в пользу принудительного вымирания человечества. Однако он поражён и подавлен, обнаружив, что после этого блестящего начала он написал всего пять страниц, полностью забитых бесчисленными повторами четырёх слов — всё строчными буквами, без знаков препинания: большое тёмное небо большое тёмное небо большое тёмное небо…

Да, он был в состоянии фуги. Но, глядя на страницы, заполненные этими словами, он не верит, что способен на подобную навязчивость — на одинаковость стольких строк. Во-первых, хотя почерк узнаваем как его аккуратный курсив, он чуть иной: штрихи острее, чем обычно, дуги не столь округлы, как должны быть, — словно слова внушали писавшему страх или, по крайней мере, мучили его. Но Эшер наслаждается тёмным небом, его восторгает пустота между звёздами и предвестие конца всего, которое она несёт. Будто в тот период провала памятью и ручкой водила сила, не принадлежащая его разуму, — некая испуганная сущность, в ужасе перед грядущей тепловой смертью Вселенной и последующим вечным холодом, который сделает бессмысленной всю человеческую историю.

Где-то вдалеке, в слабеющем послеполуденном свете, койот издаёт пронзительный, улюлюкающий крик.

Поразительные совпадения на самом деле — бессознательно сконструированные синхроничности, и инженеры — мы сами.

—Ганеш Патель

Негрунтованная второстепенная петля длиной в четыре мили соединялась на обоих концах с куда более важной асфальтированной окружной дорогой — задворковый путь из ниоткуда в никуда. Навигация Range Rover ничего не знала об этой местности и не предлагала никакого руководства, но Уайатт Райдер ехал по указаниям Джоанны, которая думала, что сумеет найти место, описанное Вэнсом Поттером. Земля подавала лишь редкие признаки человеческого присутствия, и каждый был на заметном расстоянии от следующего: два домика-прицепа на заросшем сорняками участке; выгоревшая церковь с пустыми окнами без стёкол, её обугленный шпиль опасно кренился к обрушению; несколько скромных домов, над одним ярко реял американский флаг.

Дом Альваресов был одноэтажным дощатым прямоугольником с крышей из асфальтовой черепицы, поставленным на приподнятый фундамент из бетонных блоков. Позади возвышался ветряк — футов сорок, не меньше, — наверняка качавший воду из колодца для этого хозяйства; его лопастной ротор вращался достаточно быстро, чтобы стало ясно: клонящийся к вечеру мягкий ветер усилился.

Дом выглядел свежевыкрашенным. Зелёный газон недавно подстригли. Вдоль передней стены, слева и справа от двери, была высажена полоса красных бегоний.

Уайатт припарковался рядом с пикапом Studebaker E7 1955 года с двухцветной окраской — красно-белой. Джоанна прекрасно его помнила. В последний раз она видела этот грузовичок — гордость и радость Эктора Альвареса — двадцать четыре года назад. Он был настолько безупречен, будто утром только что сошёл с площадки автосалона, а потом его прогнали почти семь десятилетий сквозь время — в этот новый, более уродливый век.

Во время короткой поездки от «Шелеста ив» Джоанна была во власти ожидания, которое качалось между предвкушением и тревогой. Когда Уайатт позвонил Эктору и попросил о визите, старик, похоже, обрадовался перспективе увидеть Джоанну спустя почти четверть века. Однако, поскольку Эктор и Анналиса были ей почти что почётным дядей и тётей, она чувствовала вину за то, что не поддерживала связь, особенно потому, что Анналиса умерла, а Джоанна об этом даже не знала. Учитывая, что воспоминания об этих людях, казалось, были подавлены какой-то странной силой, вина была иррациональной. И всё же, тревожась, что ей следует сказать Эктору и как он её примет, Джоанна слегка дрожала, выходя из Range Rover.

Ротор ветряка отстукивал, как огромные часы, и в лопатках этого высокого, вращающегося колеса ветер находил жуткий голос — словно крик потерявшегося и испуганного существа.

Когда они с Уайаттом подошли к дому, входная дверь открылась, и Эктор вышел на маленькое бетонное крыльцо. Он оказался ниже, чем Джоанна его помнила. Волосы у него побелели, но все остались на месте. Хотя лицо избороздили время и непогода, она узнала бы его где угодно: улыбка у него по-прежнему была такой же широкой и тёплой.

Он раскинул руки, и самым естественным было обнять его и поцеловать в щёку.

— Тио Эктор, я так рада тебя видеть.

— Маленькая Джоджо, годы были к тебе благосклонны. Ты так же прекрасна, как твоя мама.

— Мне так жаль слышать про тиа Анналису. Я не знала до сегодняшнего дня.

Он взял её руку в обе свои.

— Теперь она с ангелами. У неё нет забот.

Он посмотрел мимо неё.

— Вы мистер Райдер — детектив Лиама О’Хары и друг Джоджо, тот, что звонил?

— Да, сэр.

Пожимая Уайатту руку, Эктор сказал Джоджо:

— По телефону твой друг сказал, что тебе нужно поговорить с моим Джимми. Но, Джоджо, он всё тот же. Мальчик никогда не… никогда не изменится.

— Да, я знаю. Но я хочу увидеть его, тио Эктор. Мне нужно его увидеть. Ты же знаешь, мы с ним были близки.

Проводя их в дом, Эктор сказал:

— Когда ты была ребёнком, ты была к нему добра и представляла его большим, чем он есть.

Кухня была здесь, у входа, справа: крашеные шкафчики; недорогая техника; деревянный стол; четыре грубоватых обеденных стула с подушками на завязках, их задние перекладины украшали трафаретные цветы пастельных тонов. Слева, как часть того же пространства, была гостиная: два кресла, накрытые разноцветными пледами Pendleton, один стул с подлокотниками, необходимые столики и лампы. Обстановка была минималистичной и безукоризненно чистой.

Большой, побитый временем трастеро с распахнутыми дверцами вмещал компактную музыкальную систему, примерно сотню CD и несколько десятков книг в мягкой обложке. На верхней крышке этого шкафа стояла коллекция бультос различных святых.

Закрывая входную дверь, Эктор сказал: