При том что в окне едва проступало бледнейшее лицо сумерек, Эшер Оптайм двигался в привычной темноте салуна без единого неверного шага. В этом отсутствии света ему было так же уютно, как египетскому богу мёртвых Анубису — с человеческим телом и головой шакала — в самой тёмной преисподней. Эшер положил дробовик на стол и, воспользовавшись бутановым зажигателем, зажёг газовый фонарь. Тканевые мешочки, которые служат фитилями, раздулись зловещим потусторонним свечением.

Первая неправильность, которую он замечает, касается журнала, где он ведёт свой манифест. Он оставил его прямо перед письменным креслом, точно вровень с кромкой стола, раскрытым на наполовину заполненной странице, на которой он продолжит разъяснять свою революционную философию. Незваный гость сдвинул его в сторону, словно это томик без цены, который любому позволено трогать без последствий. Пропали вещи из рюкзаков, которые прежде носили Филдинги — отец и сын: компас, карты троп, сигнальный рожок Attwood в маленьком баллончике под давлением…

Когда он понимает, что рюкзака Колсона здесь больше нет, Эшер хватает со стола дробовик. Он не понимает, как суке и мальчишке удалось сбежать, но не тешит себя мыслью, будто здесь был кто-то ещё, кроме этих двоих; не тратит времени на то, чтобы идти в церковь и проверять, не жмутся ли они там, в смраде разложения. Когда он входил спереди, на улице никого не было. Поэтому он сейчас спешит в заднюю комнату, мимо сложенных штабелями припасов, и выскакивает за дверь — на просторную лужайку между городком и рекой.

Он глядит налево и направо — никого не видно. Он торопливо идёт через высокую траву, откуда взмывают тучи мошки, где стрекочут сверчки, мимо сортира, где он унизил надменную Офелию, пока она мочилась, — к реке. Красный свет погас вместе с утонувшим солнцем, и сумерки на краткий миг становятся серыми — перед тем как хваткая темень безлунной, беззвёздной ночи сожмёт землю в преддверии бури.

Ему не нужно доказательств того, что Природа знает о его трудах во имя неё; но если бы ему вправду понадобилось такое доказательство, он получает его сейчас, когда смотрит на юг и замечает беглецов — две маленькие фигуры, которые так легко было бы не заметить. Они только что пересекли реку и движутся к прикрытию деревьев на западе, к угрюмому хвойному лесу, что поднимается над ними, как тесно сомкнутые бастионы. Опоздай он на минуту, хотя бы на тридцать секунд, — они бы исчезли, и он не знал бы сейчас, в какую сторону они выбрали бежать.

Они далеко за пределами досягаемости дробовика, и Эшер не готов пуститься за ними немедленно. К тому времени, как он соберётся и пойдёт по их следу пешком, они окажутся слишком далеко впереди. К счастью, у него есть Land Rover, способный пройти по трудной местности, и он знаком с сетью дорог лесной службы, которые сделают погоню почти такой же лёгкой, как поездка в торговый центр в пригороде.

У Эшера есть такие же карты туристских троп, как у беглецов, и он уверен, что знает эту местность лучше, чем мальчишка. Колсон и Офелия могут надеяться найти помощь в миле-другой — может быть, одинокую хижину горца или пожарную вышку, где несут службу один или несколько рейнджеров, — но безопасность и подмога куда дальше, достаточно далеко, чтобы Эшер успел их обогнать и затаиться в засаде.

Он знает лес. Он знает тропы. Он знает, что ему предназначено добавить женщину и мальчика в свой завещательный некрополь. Они не одеты для ненастья, и Природа обрушит на них такие муки, что они потерпят крушение, не добравшись до свободы.

В стремительно угасающих сумерках фары были недостаточны для этой необъятной земли, и тот кусочек асфальта, который они высвечивали, казался уходящим в бесконечность — словно Range Rover уже выехал за пределы мира.

Пока говорила, Джоанна Чейз упрямо смотрела вперёд и ни разу не посмотрела на Уайатта, хотя он то и дело бросал на неё взгляд. В её голосе звучал тихий ужас, и в зловещем свечении подсветки приборной панели её красота обрела строгую, суровую стать — красоту женщины, которую преследует призрак собственной смертности.

Уайатт почувствовал к ней расположение ещё тогда, когда она впервые вышла из Explorer навстречу оленям, и эта нежность только росла. Теперь, когда она делилась своей мукой, узнав, что её отец убил её мать, интуитивная симпатия Уайатта превратилась в привязанность, которая казалась глубокой. В детстве его родители были не теми, кем казались; к десяти годам он понял, что они обманщики и воры, безжалостно охотящиеся на слабых, а в четырнадцать обнаружил, что они способны на убийство. Он боялся стать похожим на них, и если бы у него не было сильной воли и он не сочувствовал их жертвам, мог бы сбиться с пути, поддаться романтике хищничества. Его родители украли не только у других, но и у собственного сына, ограбив его невинность и ту более нормальную жизнь, которую он мог бы прожить, не будь они продажны. У Джоанны оставались память о матери и её пример, но теперь у неё отняли отца — это хуже смерти: откровение, что тот, кем он притворялся, не был тем, кем он был на самом деле, что его характер оказался самого худшего сорта. Её поразит холодная скорбь, сплетённая с гневом, — Уайатт хорошо знал такую боль; откровение наверняка потрясёт её чувство собственной ценности. Он был тем человеком, который мог помочь ей справиться с такой тьмой и такими спутанными эмоциями, и он хотел получить шанс поддержать её.

Но прежде чем он успел подобрать несколько слов утешения, Джоанна сообщила ему ошеломляющий факт: тот, кто использовал Джимми Альвареса как аватара, умеет читать мысли. Сначала Уайатт решил, что речь о мыслях животных и о мыслях таких, как Джимми, — людей с крайне низким интеллектом, — но правда оказалась куда страшнее. Будучи Джимми, этот неизвестный читал мысли Джоанны так же легко, как если бы читал газету. Она проверила его утверждение — и он выдержал проверку.

— Он говорит, что у этой способности есть ограниченный радиус действия, — вспомнила Джоанна. — Миля? Десять миль? Это же безумие, сила божества. Только он не бог. Значит, он может быть сейчас здесь, с нами, и читать меня… или тебя.

За последние два дня у Уайатта не раз выбивали почву из-под ног; но сейчас ему показалось, что рассыпается сама основа здравого смысла.

— Ты чувствуешь его… его присутствие?

— Нет. Я только подозреваю. Он говорит, что сыт по горло тем, что знает наши мысли; что мы испорчены; что мы ему отвратительны — и потому он больше никогда не станет читать ни одного из нас. Но он непостоянен, и я не верю, что он сможет… сможет держаться от нас подальше.

Паранойя — необходимая часть человеческого инстинкта выживания. Внезапно темнеющая вокруг земля начала казаться опасной во всех направлениях, а фары встречного транспорта — угрожающими, словно смертоносное излучение, порождающее рак в костях.

— Ты правда думаешь, что он причинит тебе вред? — спросил Уайатт.

— Я подвела его тем, что выросла. Он ненавидит меня за то, что я не осталась невинным ребёнком. В этом есть что-то пугающе инфантильное. Он кипит ненавистью — но не только ко мне. Он хочет, чтобы мы все умерли. Все до одного.

Автоматическая подсветка участка загорелась, посеребрив деревья. На ветру ивы не просто шелестели — они метали свои пряди, словно плакальщицы, способные на муку и измученные мрачной историей ранчо.

Уайатт нажал на кнопку пульта, чтобы поднять дверь гаража, когда они подъезжали по подъездной дорожке, но Джоанна сказала:

— Нет. Паркуйся здесь и иди со мной.

— Куда?

— К озеру.

— Сейчас пойдёт дождь.

— Пусть.

Она распахнула дверь и вышла в порывистую ночь — прохладную, влажную, пахнущую плодородной землёй. Ивы не просто шелестели — их хлестало так, что стоял рёв, словно потоки воды срываются водопадом с высокой кручи.