Джоанна рассмеялась: она уже слышала это — и вдруг вспомнила зимние утренники, когда тайком убегала из дома, чтобы присоединиться к оленьему семейству. Она пыталась им подражать, но её тоненький детский голосок вызывал у них лишь жалостливые взгляды.

Когда трубные крики стихли, стада разом отвернулись от дома и двинулись на запад — вверх, в холмы, к лесу и к высокогорным лугам, откуда не по сезону спустились.

С сожалением провожая их взглядом, она лишь тогда заметила — когда они почти исчезли, — что Уайатт Райдер всё это время внимательно наблюдал за ней, пока она не могла оторваться от оленей.

— В летнюю ночь вы когда-нибудь видели, как густое облако светлячков выплетает в воздухе сложные узоры — словно выступает перед зрителями?

— Какая странная мысль, — осторожно сказала она.

— А видели, как койоты и волки бродят вместе большими стаями, ведут себя скорее как домашние собаки, чем как те, кто они есть?

— Вы видели такое, мистер Райдер?

— Светлячков я видел, мисс Чейз. И нынешние владельцы ранчо — я принял у них задание — видели койотов и волков. А вы видели хоть что-нибудь из этого?

— Когда я жила здесь, волков почти не было. Их почти истребили — и они только-только начинали возвращаться.

Долгое мгновение он молча смотрел на неё, и, если Джоанна правильно поняла выражение его лица, он прекрасно осознавал, что она уже дважды уклонилась от ответа на его вопрос.

— Я частный детектив, мисс Чейз, — сказал он. — Городской сыщик не в своей тарелке — и, как мне начинает казаться, глубоко не там, где надо. Помимо того, что вы писательница и я прочёл ваш последний бестселлер, кто вы ещё такая — и зачем вы здесь? Только не говорите, что приехали собирать материал для мемуаров о жизни на ранчо. Ваша книга мне понравилась, и мне хочется, чтобы вы мне нравились, — но лжецов я презираю.

Здание стояло в промышленном районе Большого Сиэтла, на огороженном участке, и с виду было обычным складом: бетонный цоколь, стены из гофрированной стали, подъёмные ворота, способные впустить самый крупный грузовик, и ни единого окна — кроме ряда маленьких верхних стеклянных панелей в опущенной кромке выгнутой стальной крыши.

Будка охраны у ворот всегда была занята двумя морпехами США, прошедшими боевые действия, хотя для публики, проезжающей мимо, они носили безликую форму обычных охранников и не имели при себе видимого оружия. Внутри будки у них был быстрый доступ к полностью автоматическим карабинам.

Между двумя большими воротами находилась дверь размером с человека, которая открывалась лишь после того, как посетителя подтверждали по распознаванию лица. Дальше был тамбур с внушительными бетонными стенами. Доктор Ганеш Патель ждал здесь, пока его не просветят флюороскопом на предмет скрытого оружия, а обонятельная электроника не проанализирует воздух на наличие свободных молекул взрывчатых веществ.

Ганеш не носил с собой пистолет и не приходил сюда с бомбой, пристёгнутой к телу; и ни на один из своих многочисленных визитов в этот комплекс он никогда не являлся вооружённым. И всё же он не обижался, что к нему относятся с подозрением: такой контроль был разумным протоколом. Ганеш Патель вообще редко на что обижался — обида была пустой тратой эмоциональной энергии. Он не раздражался и из-за задержки: нетерпение — свойство тех, кто не понимает, что время течёт к цели и что ни нетерпение, ни суета не способны изменить этот поток к лучшему — зато нередко меняют к худшему.

Напротив двери, через которую он вошёл в тамбур, находилась ещё одна стальная дверь. Не прошло и минуты, как она раздвинулась — почти беззвучно, словно вздох умирающего.

За дверью открылся зал размером с акр, с бледно-серым полом из керамической плитки. Припасы для проекта хранились в сотнях проволочных корзин — на стеллажах, устроенных как вертикальные, приводимые мотором колёса обозрения. Складские роботы на колёсах загружали свои контейнеры предметами, которые им было приказано извлечь. В поле зрения не было ни одного живого человека, кроме Ганеша, но ниже, в обширных лабораториях и мастерских, трудились другие.

Он прошёл по центральному проходу к группе из трёх лифтов в дальнем конце здания. После ещё одного сканирования лица двери одной кабины разъехались, впуская его.

Под главным уровнем было ещё пять этажей. Он спустился на самый нижний. Лаборатории и мастерские теперь оставались над ним; он оказался в святой святых — там, где хранилась история проекта «Оливо», редкого и порой напряжённого сотрудничества государства и частного сектора, — и где держали плоды всех исследований.

Прохладный воздух не имел ни малейшего запаха. Коридоры были тихи, как сон глухого, и шаги Ганеша не вызывали ни звука. В рассеянном освещении он не отбрасывал тени. Весь в белом, кроме красного лакированного ремня, он двигался по лабиринту белых переходов с грацией духа в странно стерильном загробье — пока не дошёл до конференц-комнаты, которая на сегодня была выделена ему.

Семь стульев стояли вокруг выпуклой дуги полумесяцем изогнутого стола для совещаний. Он сел в центральное кресло. В дальней стене в этот момент темнел видеоэкран — тринадцать футов в ширину и одиннадцать футов в высоту.

Потому что работа здесь была по степени секретности на порядки выше, чем Манхэттенский проект, создавший атомную бомбу в 1940-е, связь с теми, кто находился в этом здании, за одним исключением, никогда не велась снаружи — ни по телефону, ни через интернет. Встречи запрашивались письменно и в той же форме подтверждались — в запечатанных конвертах, которые доставляли бывшие военные, допущенные к высшей категории секретности. Хотя в этом корпусе было больше суперкомпьютеров, чем в любом другом здании или даже в любом комплексе зданий на Земле, только один из них был подключён к сети — и не был связан ни с одним другим; поэтому только он один теоретически мог стать объектом кражи данных, да и то — маловероятно: он был особой природы и имел специальные уровни защиты. Ради абсолютной безопасности Ганеш и другие, подобные ему, из совета директоров Blue Sky Partners — разработчиков проекта «Оливо» — могли получать или передавать информацию лишь при личных визитах.

Спустя мгновение после того, как он занял место, экран посветлел — от чёрного к синему. Через несколько секунд появилась Артимис. Для той, кого назвали в честь греческой богини луны, она выглядела как надо: оливковая кожа, изысканное лицо, волосы цвета полуночи и тёмные глаза, сияющие умом. Она была в белом лабораторном халате — хотя могла надеть что угодно.

Ганеш, которому нравилось большинство женщин и который дорожил красотой, предпочёл бы встретиться с ней лицом к лицу, но это было непрактично. Артимис Селена находилась в части комплекса, где требовалась среда без пыли. Вход туда предусматривал четырёхступенчатую дезактивацию: начиналось всё с долгого отшелушивающего душа, а затем следовали ещё три, всё более утомительные процедуры — и на них уходил час.

— Дорогой Ганеш, — сказала она, — всегда приятно вас видеть.

— Взаимно, Артимис. Я знаю, как вы заняты, и всякий раз чувствую, будто отвлекаю вас от важной работы.

— От работы, которую вы мне дали. Я благодарна вам за неё. Вы же знаете, какой я человек, Ганеш: работа для меня — всё. Я так понимаю, Венди Шарп и Крикет уже устроены на новом месте под другими именами?

— Да, у них всё очень хорошо. У них свой дом, а ежемесячное содержание позволяет Венди работать сорок часов в неделю, а не шестьдесят. Разумеется, я не вправе говорить, где именно мы их разместили.

Артимис улыбнулась.

— Даже мне — нельзя. Понимаю. Я просто рада знать, что они счастливы. Завели собаку?

— Да, завели. Но мне не…

— …позволено сказать, какой породы. Дорогой, вы не задумываетесь иногда, что чрезмерная секретность мешает нам в этих поисках Иного?

— Часто. Но правила устанавливаю не я — и не вы.