До «Шелеста ив» он добрался бы задолго до темноты.

Шесть дней в неделю Венди Шарп работала в обеденную смену в семейном итальянском ресторанчике и в вечернюю — в более дорогом месте с хорошей средиземноморской кухней, но по четвергам у неё была только дневная смена. К трём часам она уже пробиралась сквозь пробки на своём VW, торопясь поскорее забрать Крикет у Весёлой Берты и поехать в парк — смотреть на людей, особенно на людей с собаками, потому что больше всего на свете Венди и Крикет мечтали когда-нибудь обзавестись домом с двором и собакой, и до сих пор не могли решить, какую породу хотят больше всего.

У Венди Шарп не было на свете никого, кроме Крикет Мун; и, если бы потребовалось, она бы за неё умерла. Крикет Мун Шарп было семь лет; у неё были отцовские рыжевато-каштановые волосы и мамины голубые глаза. Во всём остальном она была похожа на мать — кроме волос, — и это было даже к лучшему: Венди, возможно, не любила бы ребёнка так яростно, если бы каждый раз, глядя на неё, вспоминала его. Его звали не Змей — но именно так Венди называла его, когда вырвалась из ада, который он построил и которым правил. Змеем он стал по заслугам. Змей больше не был частью их жизни — и никогда ею не станет, если Венди сможет этому помешать. А она могла: Змей знал, что, если он появится, Венди убьёт его по-настоящему — и он её боялся.

Она любила Крикет Мун с такой силой, что сама удивлялась, потому что долгие годы до появления ребёнка Венди была внутри мёртвой. Ну да, органы работали, кровь текла — и всё такое, — но она ничего не чувствовала. Точнее, чувствовала мало; и чувствовала в основном то, чего лучше бы не чувствовать вовсе: печаль, тихую, упорную тревогу, ненависть к себе. Из дома она ушла с этим дурным психологическим багажом — и почти без всего остального — в четырнадцать. Да и домом то место назвать было трудно: мать кололась, отец пил. Часто старик бывал злым, и единственное, что его развлекало, — бить того, кто слишком мал, чтобы ударить в ответ. Сбежав, Венди жила на улице с бумажным пакетом на голове — с прорезанными дырками, чтобы видеть и дышать; у неё был свой угол, где она сидела с банкой для пожертвований и самодельной табличкой, выведенной от руки: СИЛЬНЫЕ ДЕФОРМАЦИИ ЛИЦА. ТАКАЯ УРОДИНА, ЧТО МЕНЯ НИКТО НЕ НАЙМЁТ. ДА БЛАГОСЛОВИТ ВАС БОГ ЗА ВАШУ ДОБРОТУ. Кто-то верил ей всерьёз, будто она — девичья версия Человека-слона; многие другие считали, что это разводка, но забавная, — и те и другие бросали в банку монетки и однодолларовые купюры, иногда и что покрупнее. Пряча лицо — которое на самом деле было достаточно симпатичным, — она могла попрошайничать почти без риска попасть в руки опеки. Ночевала в церквях, после полуночи мылась в городских фонтанах и декоративных бассейнах; денег хватало на еду, кино и всякое такое. Ничего по-настоящему ужасного с ней не случилось, но и ничего достаточно хорошего — такого, что помогло бы ей хоть немного перестать себя ненавидеть, — тоже не случалось. Поэтому она и оказалась такой лёгкой добычей для Змея, когда тот расписывал ей величие своей миссии и чистоту своего сердца и увёл жить на свою базу в восточной части долины Сан-Фернандо.

В пятнадцать Венди стала «невестой» Змея. Про себя она всегда ставила вокруг этого слова кавычки — потому что свадьбы никогда не было и потому что она была не единственной его «невестой». В любой момент их было четыре или пять — хотя тем, кто находился за пределами его внутреннего круга советников, так называемой «Первой десятки», об этом не сообщали. Другие «невесты» часто бывали беременны, и у Змея в миссии был врач, который делал УЗИ, чтобы убедиться, что с матерями и нерождёнными детьми всё в порядке. Змей не был нежным мужем и, похоже, вовсе не интересовался потребностями и эмоциями жён. Однако забота об их здоровье во время беременности будто бы намекала: он всё же заботится о них больше, чем способен выразить. Если с ребёнком было что-то не так — а «что-то» было нередко, — следовал аборт. Если ребёнок был здоров, его появление все «невесты» праздновали как рождение ещё одного правильномыслящего миссионера, который вырастет и поможет отцу вести мир к его судьбе. Венди забеременела в шестнадцать. Её ребёнок прошёл УЗИ. В семнадцать она доносила до срока. Когда начались схватки, рядом с ней были две другие жены. В предпоследний миг — когда её ребёнок уже должен был войти в мир — она очнулась и увидела страшную правду того, что натворила.

Поддавшись власти Змея и став частью его миссии, Венди ничуть не избавилась ни от печали, ни от тревоги, ни от ощущения собственной никчёмности. Если уж на то пошло, тревоги стало больше: главный талант Змея заключался в том, что он умел вселять в людей страх — перед многими вещами. Беременность не принесла Венди радости, не дала чувства цели. Но по мере того как схватки становились всё яростнее и она почувствовала, как головка ребёнка выходит из родовых путей, Венди поняла то, что знала, но вытесняла: из детей, рождённых «невестами», все были девочками — и её ребёнок тоже. И это было не случайно. Змей утверждал, что знает будущее — каким оно должно быть и каким будет; и будущее, которое он собирался устроить для себя, включало гарем, не признающий даже самого преступления инцеста. Когда Венди родила Крикет Мун и увидела это милое, невинное лицо, её схватил ужас: она вдруг поняла, что сама станет виновницей того, что приведёт дочь к жизни хуже той, от которой Венди сбежала в четырнадцать. Если она когда-нибудь надеется научиться ценить себя, ей придётся ценить своего ребёнка; они были спасением друг для друга.

Через три месяца после родов Венди начала бояться, что уже достаточно похудела и снова может показаться Змею привлекательной. Она не рискнула бы стать матерью второго его ребёнка и не позволила бы ему получить частичную опеку — или хотя бы право на встречи — с их первенцем. Ни одна из его «невест» никогда не ночевала у него; каждую, использовав, отпускали, и он спал один. В два часа ночи — в тот день, когда Венди наконец начала становиться собой и впервые обрела достоинство, — она туго завернула Крикет в одеяло, уложила младенца в большую корзину, отнесла её в гараж и поставила — в корзине, спящую — на пол перед пассажирским сиденьем седана Mercedes, одного из четырнадцати автомобилей, принадлежавших миссии.

Из соседней автомастерской она принесла трёхгаллонное ведро и гибкий шланг, с помощью которого наполовину наполнила ведро бензином, слив его из внедорожника Lexus. Потом она пошла в личные покои Змея и осторожно приоткрыла дверь. Он тихо похрапывал в тусклом свете лампы — потому что в темноте заснуть не мог. Венди плеснула на него бензин — а следом и само ведро. Он дёрнулся, проснулся, закашлялся, задыхаясь от паров. Венди чиркнула бутановой зажигалкой, поднесла огонёк и сказала, что на этот раз пощадит его — если он останется на вонючей постели и выслушает её.

— Но если ты хоть раз попробуешь найти меня или моего ребёнка — я узнаю. До конца жизни я буду носить нож. Два ножа. Я узнаю, что ты нас ищешь, и найду тебя первой — найду тогда, когда ты меньше всего ждёшь, — и выпотрошу тебя.

Потом она бросила зажигалку на кровать. Он закричал — но, конечно, пламя погасло в ту же секунду, как Венди отпустила рычажок газа, и он не загорелся. Она ушла, оставив его рыдать от ужаса, всё ещё хватая ртом воздух в попытке надышаться чистым.

В ту ночь она доехала до Лос-Анджелеса, бросила Mercedes и села на автобус до Сан-Диего. Какое-то время они с Крикет Мун жили в приюте для незамужних матерей и вместе учились видеть — и узнавать — чудо мира.

Обещание Венди Змею — что она узнает, если он попытается её найти, и что найдёт его первой, — имело бы смысл лишь в том случае, если бы у неё была сверхъестественная способность вроде ясновидения, а её у Венди не было. Но, произнеся это с такой убеждённостью, она действительно так и думала. Видимо, он ей поверил: ни он, ни кто-либо из его прислужников не пришёл за ней за все эти годы. Его настоящее имя было Ксанфус Толлер, и ресурсы у него были немалые; если бы он захотел её найти, он мог бы сделать это давным-давно.