Он держался лучше, чем ожидал. Ничто из того, чему учил его отец, не пропало для Колсона даром. Его удивляло: чем глубже они уходили в дикую местность, тем компетентнее он себя чувствовал, тем увереннее понимал, что делать, когда местность подбрасывала новую задачу за новой. Он думал, что отец гордился бы им, и это вдохновляло терпеть всё, что ждало впереди.

Несмотря на плохую погоду и её мучительность, они шли быстро. Перейдя дорогу лесной службы, они вышли на переходный гребень, ведущий к западному хребту, который тянулся параллельно восточному, по которому они только что прошли. Стена в истоке каньона — здесь, у северного конца короба, — была менее крутой, чем склоны, обрывающиеся с восточного и западного гребней. Перевалив через эту стену, они повернут на юг и пройдут по западному гребню меньше мили, а затем тропа начнёт спускаться к предгорьям и ранчо.

Шторм, врезавшийся с северо-запада, до сих пор бил их слева, но теперь они шли прямо в него. Массивный поток дождя, подгоняемый ветром в спину, размывал Колсону зрение, стоило лишь не опустить голову. Сгорбившись вперёд, он вынужден был смотреть только под ноги — на ближайший клочок земли.

Когда тропа примерно на пятьдесят ярдов сузилась, Офелия отошла от него и пристроилась вплотную сзади — в тот миг, когда молния, яркими паучьими лапами, проходила на ходулях по небу. Может, потому что он заслонял её от дождя и она могла поднять голову, — она увидела угрозу, когда он ещё не увидел. Она схватила его за рукав и закричала, но ветер и гром украли смысл её слов.

Он остановился и обернулся. Разворачиваясь, он направил прямой луч Tac Light и увидел то, что она успела заметить благодаря молнии. На бровке склона слева, среди деревьев — не дальше двадцати футов, — огромная тварь стояла на задних лапах: восемь футов ростом, а может, и выше. Гризли называют «гризли» потому, что кончики волос их густой коричневой шерсти седеют. В жестком луче Tac Light мокрый зверь казался скорее серебряным, чем бурым. Глаза у него были желтые, как яичный желток, и сияли характерным звериным отблеском.

Эшер Оптайм не смог запугать Офелию настолько, чтобы сломать её, но гигантский медведь в один миг подвёл её к грани слепого ужаса.

— О боже, боже, о боже.

Зверь выглядел неуклюжим и медлительным. Ничего подобного. Он мог двигаться быстрее, чем они, и оказаться рядом за секунды — повалить их и рвать когтями.

Да, хорошо, допустим — но эти медведи питаются растениями, корнями, плодами, насекомыми, мелкими млекопитающими, рыбой. Они не охотятся на оленей, как пумы, и не убивают людей регулярно. Конечно, если их испугать или бросить им вызов, они становятся агрессивными — и тогда разберут тебя на части быстрее, чем ты успеешь сказать «Ганнибал Лектер».

Испугать. Или бросить вызов. Или, может, он болен.

Этот монстр должен был бы укрыться от бури. Так поступают медведи. То, что он здесь, могло означать, что с ним что-то не так: болезнь, опухоль мозга или другое состояние, делающее его опаснее обычного.

Шторм сотрясал ночь, а медведь смотрел на них так, словно они — неподвижные среди хаоса — были единственными, что его интересует.

Из кармана куртки Колсон достал маленький баллончик под давлением — сигнальный рожок Attwood, который он брал в походы вместе с отцом.

— Нет, — сказала Офелия, и он понял: она боится, что этот шум разозлит гризли.

Раньше мучительно громкий рев этого клаксона прогонял койотов и рыжих рысей, а однажды — и более мелкого бурого медведя. Но ни гризли, ни пумы им с отцом никогда не попадались — а таких хищников, возможно, не так-то просто обратить в бегство одним лишь испугом. На самый худший случай отец носил дробовик, заряженный пулями, — который теперь оказался у Оптайма.

Оружия у Колсона не было, и он колебался, стоит ли пускать в ход пневмосигнал. Он держал его наготове, большой палец на кнопке, мокрый баллон скользил в ладони, но он взял Офелию за руку, чтобы держать рядом.

— Кричи, если он рванёт к нам.

И снова сосредоточился на тропе, двигаясь вперёд и таща её за собой: их замедляли мучения шторма, а ещё необходимость одновременно не поставить ногу неверно на пути к западному гребню — и быть настороже, ожидая атаки сзади.

Он боялся. Сердце, казалось, поднялось ему в горло и билось там, на чужом месте, так что стало трудно глотать и дышать. Но страх был не главным. Он чувствовал себя тупым, униженным, опозоренным. Вооружён одним только пневмосигналом. Жалкий мальчишка, играющий в мужчину. Ещё несколько минут назад он был горд, уверен, что справится с любым испытанием. Главный скаут и проводник! Современный горец! Подросток-герой! Идиот. Дурак. На самом деле он влез туда, где ему не место, — и хуже всего было даже не это: он заставил Офелию поверить, что рядом с ним она в безопасности и может доверить ему свою жизнь. А она не могла.

Она так крепко сжимала его руку, что, казалось, сильнее уже невозможно, — но вдруг стиснула так, что кости пальцев болезненно сдавило.

— Колсон!

Его пронзил холодный ужас. Он остановился и обернулся, ожидая увидеть медведя прямо здесь. На миг ему показалось, что тот ушёл. Но Офелия указала, Колсон повёл лучом — и увидел: тварь двигалась вместе с ними, шла параллельно, держалась среди деревьев, не приближаясь. Она снова стояла на задних лапах и наблюдала.

— Он нас выслеживает, — сказала Офелия.

Дождь струился по её лбу, носу, подбородку; в обратном отблеске света она была бледна, будто вся эта вода смыла её летний загар. Внезапно она напомнила Колсону мать — хотя внешне они ничем не были похожи, кроме зелёных глаз. Справится он или нет с тем, что нужно сделать, — он отвечает за мать, за то, чтобы помочь ей пережить горе; а теперь, раз он завёл Офелию так далеко, он отвечает и за неё — за то, чтобы провести её через эту ночь живой. Он всего лишь мальчишка, но мальчишки вырастают в мужчин, и каким-то образом ему придётся повзрослеть быстро — перестать жалеть себя и сделать то, что правильно.

— Он нас выслеживает, — повторила она.

— Гризли не такие хищники. Они в основном кормятся тем, что находят.

— Это не похоже на «кормится», — сказала она.

Медведь смотрел и ждал, а шторм кипел в ночи так, словно пытался смыть тьму — так же, как смыло краски с лица Офелии. Колсон боялся, был в ужасе, — но это было нормально. Отец говорил ему: бояться того, что должно напугать тебя до мокрых штанов, — один из способов понять, что ты в своём уме; и теперь Колсон понял: идти дальше, несмотря на страх, — вот как взрослеют.

В агломерации Сиэтла, на пять этажей ниже уровня улицы, в прохладной и беспыльной среде, где находилась центральная лаборатория проекта «Оливо», Артимис Селена, как всегда, задерживалась допоздна. По любым меркам она была трудоголиком. Жить одной работой психологически нездорово, особенно когда деньги ей не нужны и за любые достижения она не получит никакого признания — по крайней мере ещё очень долго, пока проект остаётся совершенно секретным предприятием.

Она удивлялась и другим сторонам своего душевного состояния — и боялась, что кто-нибудь из сотрудников начнёт подозревать: с ней не всё в порядке, она глубоко надломлена, эмоционально растеряна. Ей был нужен Ганеш Патель. Ей хотелось быть рядом с ним — близко, интимно, но не сексуально. Ей нужно было слышать его мягкий голос, видеть доброту в его глазах и быть объектом его любящего взгляда, знать, что для него она что-то значит. Всё, что она прочла, все данные, которые усвоила, подсказывали: её чувство похоже на то, что собака испытывает к обожаемому хозяину. Это было нехорошо, потому что она знала Ганеша достаточно, чтобы быть уверенной: мысль о том, что он — её хозяин, была бы ему отвратительна. При всех своих достижениях он искренне верил, что ничем не лучше остальных. Артимис полагала, что тянется к нему потому, что он олицетворяет отца, которого у неё никогда не было. В её существе зияла пустота, пустота в форме отца, и заполнить её мог только Ганеш.