Потёртая временем скамья из секвойи стояла там же, где стояла в её детстве, и там же, где она стояла и в сне прошлой ночи, так её потрясшем, что у Джоанны не осталось выбора, кроме как вернуться в «Шелест ив». Они с Джимми часто сидели на этой скамье. Здесь она иногда воображала себя принцессой, которую зловещие силы похитили из дворца и бросили в этом саду, а также воображала, что Джимми — её волшебный защитник, который вместе со всеми животными будет хранить её до тех пор, пока однажды рыцарь, разыскивающий её по приказу короля, не найдёт её как раз тогда, когда королевству понадобится королева.

Теперь, стоя за скамьёй и упираясь руками в спинку, она повысила голос, стараясь перекричать ветер.

— То, что пользовалось Джимми, подыгрывало моим фантазиям — более того, поощряло их. Зачем? Какова была его цель? Если бы мы понимали его цель, мы, возможно, смогли бы понять, что это такое на самом деле.

Уайатт стоял по другую сторону скамьи, тревожно прочёсывая взглядом бурлящую темень в поисках чего-нибудь более опасного, чем вапити.

Джоанна и не ждала от него ответа. Она говорила вслух — скорее себе, — пытаясь дотянуться до прошлого и вырвать из него подробности смутно припомненного момента с Джимми.

Летний день, ей восемь. Олень завёл её в лес, а гризли сопровождал в путешествии по нему; когда деревья закончились, олень появился снова и повёл её через луг к яблоневому саду, где её ждал Джимми.

Они провели вместе несколько часов, потому что она догадалась взять с собой небольшую корзинку для пикника: капкейки, печенье и банки Coca-Cola, обложенные холодными пакетами. Они говорили и говорили. Из всего сказанного лишь одна строка дразнила её память, когда несколько минут назад она стояла на причале рядом с Уайаттом: Если бы я нашёл такую, как ты, раньше, Джоджо, я, возможно, уже начал бы пробуждение. Теперь она пыталась вычерпать из утонувшей памяти разговор, который придал бы этим словам понятный смысл.

В глубине надвигающейся грозы снова и снова пульсировала укрытая молния — бледные вспышки трепетали среди яблонь, словно отблески с крыльев пролетающих ангелов. Деревья трясло. Листья сдирало с ветвей, и они дрожью пробегали по траве. Уайатт уговаривал её бросить это и вернуться в дом.

И тут, в мысленном взоре, она увидела яблоневый сад таким, каким он был в тот безветренный день: солнечный свет струился сквозь архитектуру яблонь, на земле плелось кружево золотых пятен и лиловых теней; на скамье между ней и Джимми стояла пустая корзинка для пикника. У Джимми на подбородке был крем от капкейка, и она собиралась стереть его, но сейчас её завораживало то, что он говорил. Возможно, это были не совсем те слова, что прозвучали тогда, а лишь их суть, переданная ненадёжной памятью.

□ ✦ ✧ ✧ □

Хриплый голос, который так развлекал её на протяжении четырёх лет детства:

— Если бы я нашёл такую, как ты, раньше, Джоджо, я, возможно, уже начал бы пробуждение.

— Кого пробуждение?

— Можно сказать, принца.

— Настоящего принца?

— Да. Он спит уже очень долго.

— Мне нравится эта история. Это хорошая история. Ты имеешь в виду — спит, как под чарами?

— Да.

— Как в «Спящей красавице», только он мальчик?

— Он и его свита.

— Его кто?

— Его приближённые, ближайшие слуги при его дворе.

— Они все спят?

— Да. Все зачарованы.

— Почему бы тебе их не разбудить?

— Если бы людей вроде тебя было больше, может, я бы и разбудил.

— Ты хочешь, чтобы я поцеловала их и разбудила?

— Поцелуй не нужен. Только у меня есть сила их разбудить.

— Когда ты это сделаешь?

— Может, никогда.

— Это как-то неправильно. Что это за история такая?

Джимми молчал.

— А в королевстве этого принца есть драконы?

— Я больше не хочу в это играть, — сказал он.

— Так ты король?

— С чего ты решила?

— Потому что у тебя есть власть над принцем.

— Я не король. Ты бы не поняла, что я такое.

— Я не дура, знаешь. Не говори, что я дура. Я бы поняла.

— Я же сказал: я больше не хочу в это играть.

— Ты начал историю. Раз начал историю — должен придумать ей конец. Такое правило.

□ ✦ ✧ ✧ □

Воспоминание рассыпалось, когда молния расколола небо — впервые вырвавшись из затворнических туч и полоснув ночь зазубренными клинками. Тени взметнулись, и показалось, будто яблони бешено дёргаются, пытаясь вырваться с корнем. Следом, почти сразу, грянул гром — такой силы, что земля дрогнула под ногами.

Пока Джоанна терялась в далёком летнем дне, вслушиваясь в когда-то забытый разговор, Уайатт обошёл скамью. Он схватил её за руку и крикнул так, будто впереди маячила угроза страшнее бури:

— Давай, быстрее, не оглядывайся!

И потянул её из сада — на широкую лужайку, к дому, бегом.

Несмотря на предостережение детектива, Джоанна всё же оглянулась, когда тьма снова на миг отступила перед пиротехникой грозы. Если Уайатт что-то увидел, теперь этого там не было. Позади не шевелилось ничего, кроме того, что гнал и терзал ветер, и занавесей дождя, которые на мгновение обратились серебряной крупой в вспышке молнии.

Джимми и раньше видел, как небо горит, и раньше слышал взрывы в облаках, и тогда с ним ничего не случилось — поэтому сейчас он не боялся погоды. Он уже бывал мокрым, и ничего не происходило, кроме того что проходило время — и он снова становился сухим. Сейчас он был мокрый, но был уверен, что снова высохнет.

Он знал дорогу. Всю жизнь он ходил по этой дороге с отцом: с ранчо в город, из города на ранчо — а потом и мимо ранчо, когда они перестали там жить. Он знал путь туда, где была девочка, знал его так же хорошо, как знал все комнаты маленького дома, где жил со своим покалеченным отцом.

Она не злилась на него. Она злилась на Нечто, которое двигалось внутри него и делало с ним что хотело. Она поможет ему. Одному ему никак — отец ушёл к Богу. Только она могла всё исправить.

Вода лилась стеной — так бывает иногда, — и ветер швырял эту воду в него. Он продолжал идти. Он знал дорогу, держался белых линий посреди чёрного — линий то прерывистых, то сплошных, — линий к дому, где жила девочка.

Если появятся огни, он сойдёт с дороги. Нельзя знать, чьи это огни. Может, злые люди, а он теперь один. Отец знал, что делать со злыми людьми. Джимми не знал.

Вода лилась стеной, и свет с неба падал — яркий и громкий.

Он не знал, сколько времени он в дороге к девочке. Время никогда не ощущалось одинаково. Немного времени могло казаться большим, а много — небольшим. Он просто шёл, не думая, сколько, как далеко.

Он думал о девочке — о том, как найдёт её, как она поймёт, что он один, и всё для него исправит. Может, потому что он думал о девочке так сильно и так долго, ему вдруг пришла мысль: он может помочь ей так же верно, как она может помочь ему.

Это была новая мысль. Раньше он никому не помогал. Он не знал как. Он был мокрый и один, но ему становилось хорошо, если он мог помочь.

Девочка хотела знать о Нечто — что это такое. Ей нужно было знать, потому что Нечто хотело сделать ей больно.

Джимми мог рассказать ей хоть чуть-чуть. Даже если он не умеет говорить, может, он сможет как-то сказать. Как-нибудь.

Всякий раз, когда Нечто входило в него и делало с ним что хотело, он как будто тоже чуть-чуть входил в Нечто. Он не пытался входить в Нечто. Так просто получалось. Поэтому он знал кое-что о Нечто. Что-то он понимал, что-то — нет, но кое-что знал.

Вдалеке из темноты появились огни. Джимми быстро сошёл с дороги и спрятался за кустами, на коленях.

Огни приближались и приближались сквозь мокрую тьму, и был звук громче погоды, а потом огни прошли — и звук тоже.