Она насмехается над ним так, будто он воображает себя злодеем из комиксов, каким-нибудь заклятым врагом Человека-паука. Такая дерзость бесит. Точнее, могла бы бесить, если бы он не был неспособен на насильственные и мстительные эмоции. Превзойдя подобные человеческие слабости, Эшер лишь улыбается, кивает и говорит:

— Ты прячешь страх за сарказмом и насмешками. Но скоро будешь умолять о своей никчёмной жизни. Извини, мне нужно выйти — пообщаться с Матерью о том, как ты должна страдать за грех своего существования.

Она изображает изумление.

— Твоя сифилитическая мамочка здесь?

— Мать-Земля, — уточняет он. — Она здесь. Она повсюду.

Ожерелье из тяжёлой цепи, которое раньше приковывало Офелию к стойке в стене, теперь запирает её на замок у верхней перекладины спинки стула. Так она скована, да ещё и запястья стянуты пластиковыми стяжками, но всё же не полностью обездвижена. Если бы она поднялась из-за стола, то смогла бы лишь неуклюже ковылять по комнате, таская стул на себе — слишком медленно и слишком шумно, чтобы сбежать.

Эшер выносит свой прямоспинный стул наружу, ставит его на веранду салуна и садится лицом к единственной улице города-призрака.

В небе, нежно-голубом, как яйцо малиновки, солнце стоит в зените, и ни здания, ни сорняки на немощёной улице не отбрасывают теней. Тёплый летний воздух так совершенно неподвижен, что Зиппора могла бы оказаться диорамой под стеклянным колпаком. Картина выглядит плоской и ненастоящей.

Из кармана лёгкой джинсовой куртки Эшер достаёт серебряный портсигар и зажигалку. В портсигаре — самокрутки, приправленные PCP, транквилизатором для животных, который в сочетании с марихуаной нередко способствует видениям и глубокому единению с Природой. Эшер и так знает, каким заслуженным мучениям должна подвергнуться Офелия Пул. Ему не нужен совет Матери по этому поводу. Но если дать женщине пять-шесть часов на то, чтобы гадать, какие ужасы он замышляет, её беспочвенная уверенность может дрогнуть, а надежда — начать таять ещё до того, как он поведёт её вниз по улице, к некрополю, и заставит провести время в качестве единственного живого человеком среди разлагающихся мёртвых.

Раньше тем августовским четвергом Уайатт Райдер, лицензированный частный детектив, встретился с Лиамом О’Харой в фирменном здании миллиардера — в его личных апартаментах высоко над Сиэтлом. Кабинет занимал большой угловой зал с панорамными окнами от пола до потолка и великолепными видами: на запад — на залив Пьюджет-Саунд, а на север — на небоскрёбы поменьше, чем у самого О’Хары, теснившиеся плечом к плечу на улицах мегаполиса.

Виды за окнами могли бы сделать обстановку кабинета незаметной, будь она хоть чуть менее выразительной, чем массивный стальной стол с кварцитовой столешницей — белой, как расколотый лёд, с прожилками, синими, как арктическая морская вода. Огромные картины Дэвида Хокни — из его калифорнийского бассейнового периода — вносили тёплую ноту в этот холод стали и кварцита; такое же тепло было и в самом О’Харе.

Сорокашестилетний миллиардер вышел из семьи скромного достатка: сын рабочего лесопилки и официантки из придорожной закусочной. Блестящий ум и упорство помогли ему стремительно разбогатеть на высокотехнологической революции, но о своих корнях он не забывал.

Уайатт Райдер тоже всегда помнил, откуда он родом, но его отец и мать не были такими же смиренными и трудолюбивыми, как родители О’Хары. Достаточно умные, чтобы понимать риск, они всё равно гнались за лёгкими деньгами — теми, что можно выхватить, обманывая наивных и беззащитных.

Уайатт работал на Лиама шесть раз; и одно из самых серьёзных поручений было связано с реальными угрозами двоим детям О’Хары — Лоре и Тэвису. Он привык, что его встречают широкой улыбкой и крепким рукопожатием. Сын лесопильщика обычно был неизменно энергичен и бодр духом, словно благодарность за такую удачу не позволяла ему позволить себе ни минуты тревоги или уныния.

Но на этот раз, когда дворецкий проводил Уайатта в кабинет, улыбка и рукопожатие Лиама О’Хары были чистой формальностью. Он не предложил гостю кофе, не стал заводить разговор ни о чём, а сразу повёл его к одному из четырёх кожаных кресел, окружавших стального цвета стеклянный кофейный столик. Сам миллиардер устроился в кресле слева от Уайатта и сел не откидываясь, на самом краю, вцепившись руками в мягкие подлокотники — так, будто держался за страховочную перекладину в вагончике американских горок.

На его лице не было даже тени щетины — словно в роду у него непременно были индейцы, — но лицо было в веснушках, волосы ржаво-рыжие, а глаза — зелёные, как трилистник.

Он говорил быстро, как часто говорил, но без привычной приподнятости — скорее с тихой тревогой.

— Уже пару лет я скупаю землю в Монтане — ранчо, прилегающие участки. Не в самом городке и не рядом с ним, где я вырос, а в соседнем округе. Родителей уже нет, ты знаешь, и друзей там у меня, по сути, тоже нет. В общем, я пытаюсь собрать, может, десять-двенадцать тысяч акров — не только из сентиментальности и не только как место, куда можно иногда уехать, но и чтобы сохранить эту землю. Там так красиво. Ты там бывал? Нет, точно, я же уже спрашивал — ты там не был. Так вот, я хочу, чтобы ты поехал — прямо сейчас, сегодня, или как только сможешь — и разобрался для меня с одной ситуацией. Мы с Линдси и детьми поехали туда в прошлую пятницу, собирались провести неделю на ранчо «Шелест ив», пожить по-простому — только мы четверо, без свиты, — но в понедельник мы оттуда, к чёрту, смылись. Последние несколько дней я пытаюсь понять, что там произошло, — но не могу. Чёрта с два. То, что произошло… поначалу казалось почти волшебным, но очень быстро стало странным, а потом перепугало меня до усрачки.

Когда Лиам перевёл дыхание, Уайатт сказал:

— Расскажи, что случилось.

Миллиардер встретился с ним взглядом — и тут же поспешно отвёл глаза и замялся, хотя обычно привык смотреть прямо и говорить без обиняков. Его внимание будто зацепилось за вертолёт, летевший параллельно превосходно изолированным окнам, — такой бесшумный, словно это была галлюцинация. Но Уайатт чувствовал: Лиама занимал не столько сам вертолёт, сколько то, что он искал повод отвлечься и тем самым отсрочить признание, которое собирался сделать.

Наконец он сказал:

— Я не верю в сверхъестественное — в призраков, духов, одержимость и всё такое. А ты?

— Не то чтобы верил, — ответил Уайатт. — Но ум держу открытым.

Провожая взглядом удаляющийся вертолёт, Лиам сказал:

— В любом случае, что бы это ни было, это было не оно.

С полминуты спустя Уайатт сказал:

— Я тут старею, Лиам. Скоро тебе придётся нанять сыщика помоложе.

Лиам встретился с ним взглядом и на этот раз не отвёл глаз.

— Всё, что я тебе расскажу, нельзя повторять ни на какой публичной площадке. Решат, что у меня крыша поехала, что я на наркотики подсел или ещё что, — и акции компании рухнут.

— Если бы я хотел продать историю той угрозы Лоре и Тэвису — при всей её сенсационности, — я мог бы получить семьсот тысяч… может, восемьсот… чёрт, да, может, и миллион — от какого-нибудь таблоида. Но меня не тянуло ни секунды.

Лиам поморщился.

— Прости. Я не хотел намекать… Чёрт, Уайатт, мне после этого опыта мозги вынесло. Мы с тобой давно знакомы. Я знаю: ты надёжный.

— Ещё до того, как ты стал тем, кто ты есть, — сказал Уайатт.

Он протянул руку и положил ладонь Лиаму на плечо.

— Мне что, напоить тебя, прежде чем ты скажешь, что тебе нужно сказать?

Лиам вздохнул, откинулся в кресле и рассказал всё.

Теперь, шесть часов спустя, Уайатт был в Штате Сокровищ. На Learjet Лиам доставил его из Сиэтла в Спокан. Оттуда зафрахтованный турбовинтовой самолёт перевёз его — единственного пассажира — в Хелену, штат Монтана: взлётно-посадочная полоса там была слишком короткой для Learjet. В аэропорту его ждал новый Range Rover — Лиам купил его у местного дилера, пока Уайатт был в пути. Когда деньги не имеют значения, добраться из любой точки в любую другую бывает так же просто, как никуда не ехать вовсе.