— И что — нам теперь жить под охраной?

— Охрана не поможет. Они просто умрут вместе с вами. Единственная надежда — попасть в программу защиты свидетелей.

Венди это не понравилось.

— Вы хотите, чтобы мы исчезли.

— Не так, как вы боитесь. Вам дадут новую личность, выплатят подъёмные, назначат щедрое ежемесячное содержание и предоставят дом — полностью выплаченный.

Венди не поверила. Она снова огляделась, прикидывая, не схватить ли Крикет и не бежать ли, но чёрных костюмов было слишком много.

— Дом? Какой дом? Где?

— Прекрасный городок в Джорджии.

От плотных стволов пальм тянулись длинные тени в послеполуденном свете, а на траве дрожали силуэты листьев — словно птицы с перебитыми крыльями.

Она сказала:

— Деньги, дом… Кто за это платит?

— Государство.

— Вы не государство.

— Но я говорю от имени проекта — редкой совместной работы государства и частного сектора. Вы знаете, кто я. Вы знаете мою репутацию.

Крикет спросила:

— А у дома есть двор?

— Да, большой.

— А собака там есть?

— Вы сможете завести любую собаку, какую захотите.

— Когда?

— Как только окажетесь там.

Убирая в карман телефон, который Венди вернула ему, он сказал:

— Мисс Шарп, срочнее не бывает. Вас могут вычислить по телефону. Вас могут уничтожить прямо здесь — прямо сейчас, вместе с дочерью и со мной — если, скажем, ваше имя поднялось наверх списка. Не знаю, как вы, а я сегодня умирать не хочу.

Венди сорвала сумочку с лавки и вынула телефон.

— Уничтожить — как?

— Я не вправе сказать.

Если бы они хотели её смерти, за ней бы не пришли так. Слишком уж сложной была его история — и именно эта сложность, казалось, подтверждала её правдивость.

— Что мне делать с телефоном?

— Оставьте на лавке. Один из моих людей разобьёт его молотком.

— Это совершенно ебанутый бред, — сказала Венди.

— Абсолютно, — согласился он.

Она всё ещё колебалась, не решаясь отпустить телефон, и тогда он спросил:

— Венди, вы когда-нибудь слышали про Карла Юнга? Или слово «синхроничность»?

— Нет.

— Теории Юнга во многом перекликаются с тем, что наука — квантовая механика — открывает о природе реальности.

— Прямо помогли, — сказала Венди, всё ещё сжимая телефон.

— Невероятные совпадения случаются чаще, чем мы думаем. Они вплетены в ткань мира. Следствие может предшествовать причине.

— Я официантка, вообще-то. Десерт не подают раньше основного.

Он улыбнулся.

— Однажды знаменитая британская актриса Беатрис Лилли играла на сцене в Онтарио, в Канаде, в спектакле Ноэла Кауарда «Этот год благодати», и вся труппа стояла в ряд сбоку от неё. Она пела «Британия правит волнами» — и по ошибке начала второй куплет второй раз подряд, прежде чем перейти к третьему. Она поняла, что делает, но была вынуждена продолжать. Труппа застыла на месте и не вышла в центр сцены — и в этот самый момент самый большой и тяжёлый дуговой прожектор сорвался сверху и рухнул именно туда, где они должны были стоять. Они избежали тяжёлых травм — возможно, даже смерти.

Венди почувствовала, как по коже бегут мурашки.

— Вы меня пугаете.

— Прямо противоположно тому, чего я добиваюсь. Этот случай можно считать просто совпадением — или знаком того, что мисс Лилли суждено прожить долгую и счастливую жизнь. Она умерла через шестьдесят лет — в девяносто четыре. А теперь вспомните дом в Джорджии, который, как я сказал, ждёт вас. По чистой случайности, Венди, номер дома — восемь-один-один: месяц и день рождения Крикет. А номер улицы совпадает с годом её рождения. Как думаете, это может что-то значить? Позитивная синхроничность?

— Вы слегка… странный.

— Да, я в курсе.

— Но в хорошем смысле, — сказала Венди и положила свой iPhone на лавку, как он просил. Она и Крикет ушли вместе с ним.

В Санта-Фе, пока кастрюля на галлон, полная душистого овощного супа, остывала на сушилке рядом с раковиной, Джоанна Чейз задвинула противень с лазаньей в духовку. Маленький салат она уже сделала — тот охлаждался в холодильнике. Теперь она налила себе бокал каберне и прошлась по дому, снова дивясь тому, что бессознательно воссоздала и декор — само ощущение — дома в «Шелесте ив».

В её спальне, над кроватью, массивная деревянная полка, которую называли repisa, держала керамику пуэбло, а также резные bultos святого Антония Падуанского, святой Либрады и святого Рафаила. Железо-латунная кровать была застелена покрывалом музейного уровня — белым, с простой вышивкой цветочного мотива, — созданным в 1990-х годах знаменитой ткачихой Терезой Арчуэлетой-Сейгел.

За эти годы Джоанна встречалась с несколькими мужчинами, но делила эту постель лишь с двумя. Ни одни отношения не продержались. Сейчас слишком многие образованные мужчины лепили себя под то, как им казалось, как хотят видеть их современные женщины, будто всем женщинам нужно в точности одно и то же; и, лепя себя так, превращались в эмоциональных и интеллектуальных марионеток; хуже всего — они верили в собственную искренность. На деле они подстраивались под диктат сравнительно небольшой кучки публицистов и инфлюенсеров, которым нужно было не равноправие, а контроль. Джоанна находила таких мужчин скучными, слабыми и ненадёжными. Её отец был из тех, чьи слова и поступки соответствовали тому, что самые мизандрические престижные журналы велели мужчине думать и делать, — и мужчину такого сорта она не хотела. Она любила отца, но что-то в нём казалось заученным — даже рассчитанным, — так что ещё ребёнком она не была до конца уверена, настоящая ли его ласка или продуманная и отрепетированная.

С верхней полки в глубине гардеробной Джоанна достала пластиковый контейнер размером с четыре обувные коробки. Она отнесла его и недопитый бокал вина на кухню, поставила на стол, опустилась на стул и сняла с контейнера крышку на защёлках.

Фотографии были из тех времён, когда семейные снимки делали камерами, а не смартфонами. Коробка была на три четверти заполнена отпечатками. Джоанна думала, что когда-то их было больше, но, возможно, ошибалась. Она не заглядывала сюда годами. Снимки лежали россыпью, без всякого порядка, и она начала раскладывать их по темам и — насколько могла определить — по датам.

Среди снимков было несколько её деда, которого она почти не помнила, — седого мужчины с усами моржом. Её отец и мать. Сама Джоанна. Разные работники ранчо. Множество лошадей. Тётя Кэт — с того единственного раза, когда она приезжала. Вот Эктор Альварес, управляющий ранчо, служивший при деде, когда «Шелест ив» был скотоводческим хозяйством, а затем — при Отце, когда акцент сместился на разведение квотерхорсов для скачек и породистых чистокровных верховых, достойных выставок. Эктор один и вместе с женой, Анналисой. Анналиса одна — и иногда с Джоанной или с матерью Джоанны. Фотографии Джоанны и её матери в купальниках — на берегу озера Сапфир, — или закутанных для катания на санях в день метели. Дни рождения и праздники у рождественской ёлки. Сотни снимков. Джоанна потратила полтора часа, чтобы изучить их, вспомнить мгновения, которые они запечатлели, и разложить их по стопкам — и в конце концов не нашла ни одной фотографии Джимми Два Глаза.

Эшер забрал у Офелии Пул наручные часы, потому что сказал: время для неё уже вышло, а значит, часы ей ни к чему.

Примерно за час до заката Оптайм вернулся за ней. Эшер Оптайм. Он показал ей водительские права, чтобы она знала: названное им имя — действительно его имя, и сделала вывод: он не стал бы раскрывать его, если бы не был уверен, что у неё нет ни единого шанса сбежать.

Этот самооскоплённый псих её пугал, но не мог запугать до беспомощности. Он не понимал, почему она не дрожит перед ним, но не мог знать и другого: она годами ждала его появления и жила ради дня, когда он наконец объявится.