Опасаясь, что загадочный чужак вернётся в ещё более взвинченном состоянии, Уайатт обежал бокс и взбежал по сходне на основной настил. Наверху он обернулся и посмотрел вниз, наполовину ожидая увидеть, что лодка набирает воду. Течь она не дала, хотя дрейфовала, отвязавшись, посреди бокса на два места стоянки.

Снизу поднимались запахи мокрого дерева и густого донного ила. Более слабый запах — не такой природный, как остальные, — был знаком, но он никак не мог его опознать: отдалённо напоминал аммиак, только куда менее едкий, без той гидроксидной резкости.

То, что сперва очаровывало, а затем пугало и заставило Лиама с семьёй бежать из «Шелеста ив», не включало ни подобного явления, которое только что покинуло лодочный гараж, ни фейерверка роившихся светлячков, ни голоса, изрыгающего угрозы с экрана телевизора. Уайатт ещё не сталкивался ни с чем похожим на то, что напугало О’Хару. Это ранчо было насыщено странностью — словно могло стать перевалочным пунктом между реальностями, и каждая его тень, казалось, скрывала угрозу.

Какова бы ни была природа этой твари и какова бы ни была её конечная цель, смысл вторжения обитателя озера в лодочный гараж не мог быть яснее. Оно хотело сказать: Тебя знают, за тобой наблюдают, и ты здесь нежелателен.

В давно заброшенной церкви, где был тайник с трупами, так и не преданными земле, Офелия Пул плохо спала на скамье. В конце концов она села, настороженная и внимательная, и ждала рассвета, чтобы тот проткнул потолок лучом света через щель в перекрытии.

Птицы были где-то рядом во тьме; они выдавали себя редким шуршанием перьев, щёлканьем клюва и тонким иииии, которое могло быть птичьим эквивалентом зевка.

Возможно, они прилетали сюда каждую ночь, чтобы укрыться от ночных хищников вроде сов, которые лакомятся птицами так же охотно, как мышами и кроликами. Но Офелия всё ещё думала: их интерес к ней — нечто необычное; и такая безбоязненность для них нехарактерна.

Наконец новый день заявил о себе не ярким копьём, пронзившим потолочные доски, а меньшей тьмой внутри тьмы — серым пятном определённой формы в глубине алтарной части, справа. Тому, кто верил в жизнь вечную, этот пепельный свет мог показаться фигурой — быть может, кающимся духом давно умершего прихожанина, пришедшего оплакать разорённую церковь и утрату веры вообще. Постепенно, когда угольно-серое сияние стало голубино-серым, а затем жемчужно-серым, фигура приняла более геометрические очертания — превратилась в дверной проём; не в портал в мир по ту сторону, а в дверь в помещение за задней стеной алтаря.

Внезапно вороны-часовые сорвались с насеста и полетели к передней части церкви. Офелия заметила, как двое метнулись в серую мглу — быстрые, и тут же исчезли.

Она поднялась, включила фонарь Tac Light и пошла по центральному проходу к алтарной ограде. Накануне ночью она не искала дальше, сберегая батарейки и надеясь, что утром свет, ворвавшийся через пролом в крыше, снимет с неё слепоту. Теперь она шагнула через проём там, где калитка в ограде алтаря давно уже была выломана. Она обогнула приподнятый алтарный помост и по обходному проходу вышла к двери, в которую улетели птицы.

Комната за дверью, должно быть, была ризницей, где между службами хранили облачения, чашу и прочие церемониальные предметы. Ни шкафов, ни полок, ни скамьи для облачения, ни коленопреклонника. Пустое помещение было примерно двенадцать футов на двенадцать. Потолок уходил вниз: от двенадцати футов у входа до десяти у дальней стены.

Часть пола была покрыта тонкой плесенью, живущей на той влаге, что приносил сюда дождь. Плесень была скользкой, липла к подошвам и пахла потными ногами; но, похоже, она не подточила конструкцию, потому что доски под ногами не пружинили.

Судя по всему, ризницу пристроили потом, наспех. Стены здесь были не из камня на растворе, как в остальном здании. Это была деревянная каркасная пристройка с дощатыми стенами.

Солнце, низкое на востоке, не било прямо в дыру в крыше. Но ясный утренний свет оказался достаточно ярким, чтобы смыть из ризницы серость и подарить слабое тепло её поднятому лицу.

Щель — дюймов восемь шириной и фута два длиной — находилась в самой верхней точке крыши, там, где ризница частично отошла от задней стены церкви. Она была слишком узкой, чтобы через неё протиснулся даже ребёнок, не говоря уж о взрослой женщине, но, возможно, потолочные доски и кровельные гонты так сгнили, что отверстие можно было бы расширить… если бы только до него добраться.

Если бы между алтарной частью и ризницей была дверь, она могла бы сорвать её с петель и использовать как настил, чтобы подобраться ближе к потолку. Единственная дверь была в дальней стене — по-видимому, наружный выход, — но Оптайм заново собрал проём, вставив свежий пиломатериал в косяки и верхнюю перемычку; вероятно, он привёз его в этот город-призрак вместе с прочими припасами. Потом он снял с двери петли и ручку, прибил её к новой раме и усилил поперечинами из досок 2×4. У Офелии не было инструментов, чтобы разрушить его работу, и даже самый здоровенный мужчина не пробил бы эту преграду.

Она повернулась к узкой полоске видимого неба и уставилась на неё с мучительной тоской, в которой было больше тревоги, чем надежды. Да, она голодна, но при необходимости могла бы прожить без пищи недели. Жажда тревожила куда сильнее голода. Обветренные губы. Першило в горле. Кожа уже казалась сухой. Без воды можно протянуть несколько дней, но силы быстро уйдут, когда начнётся обезвоживание.

Сквозь щель между собственно церковью и ризницей вниз просочился прохладный поток воздуха, принеся с собой что-то мягкое и трепещущее, зацепившееся за занозистый край кровельной балки. Небольшое перышко опустилось в её поднятую ладонь — доказательство, что птицы ей не привиделись. Но если чёрное перо и было символом чего-то, то, пожалуй, оно предвещало смерть, а не жизнь.

— К чёрту это, — сказала она.

Её тоже не пощадила авария, в которой погибла Октавия, — не затем, чтобы она умерла, служа злобным замыслам мизантропа-лунатика.

Бросив перо на пол, она сказала:

— Думай, чёрт возьми, думай.

Под конец перелёта из Денвера в Монтану Джоанна Чейз раскрыла сумочку и достала снимок матери. Это была одна из множества фотографий, которые она накануне вечером нашла в коробке, безуспешно разыскивая портрет Джимми Два Глаза.

Почему-то Джоанне не хотелось устраивать на стене или на полках книжного шкафа галерею семейных снимков. Из-за этого она удивилась: мысленный образ матери поблёк, а фотография показывала женщину куда более красивую и изящную, чем могла сохранить память.

Ещё одна сторона снимка слегка встревожила Джоанну. В этих глазах и даже в изгибе улыбки будто таилась тонкая меланхолия, которую она в детстве никогда не замечала. Если это была не причуда именно этой фотографии, если в жизни это действительно присутствовало, мать умело это скрывала.

Она убрала снимок, когда самолёт коснулся полосы. И лишь когда пассажиры начали выходить, Джоанна поняла, как странно: с собой она взяла фотографию матери, но ни одной — отца.

С рюкзаками за плечами и с треккинговыми палками в руках они шли вверх по реке, на север, через первобытный лес, который заставлял Колсона Филдинга вспоминать собор, увиденный однажды в Нью-Йорке, когда семья ездила туда. Высокие деревья стояли, как колонны, а кроны над головой напоминали своды арок. Воздух, пахнувший сосной, отдавал чуть-чуть ладаном, и над всем лежала церковная тишина.

Колсону было тринадцать, и он никогда не видел города-призрака, поэтому с нетерпением ждал, когда они с отцом исследуют Зиппору. Было бы, конечно, круто, если бы там водились призраки, но он их не ждал — только приятной дозы жути и уймы истории.