— Одиночество придаёт времени новый, более глубокий смысл. Одиночество — это боль, непрестанное томление. Казалось, ему нет конца: нет другого существа, с которым можно было бы связаться, нет никого, кто мог бы защитить меня от отчаяния. А потом я обнаружил тебя. Мне отчаянно нужно было заговорить с тобой, сказать: «Я здесь. Я твой друг». У этого гротескного, искалеченного мальчика был аппарат речи — но не было способности.

— Но почему я?

— Потому что ты была другой.

— От чего? От кого?

Так быстро, что она не успела отпрянуть, он схватил её левое запястье правой рукой и сильно сжал.

— Другая по сравнению с племенем кроу, что пытало и убивало сиу, — и сиу, что пытали и убивали кроу; по сравнению с воинами черноногих, резавшими салишей; по сравнению с армиями белых, которые воевали со всеми ими. Здесь земля одинокая и суровая, а мой дар прощупывать разум имеет ограниченный радиус. Я знал слишком многих воров, убийц, скотокрадов — и слишком мало праведных; никого настолько невинного и доброго сердцем, какой ты была в те дни.

Его намёк, будто он живёт здесь веками, был не более фантастичен, чем его умение читать мысли; но умоляющая интонация в его надломленном голосе казалась искренней.

— Мир больше этого, — сказала она. — Там столько хороших людей.

— Теперь есть интернет. Я им пользуюсь. О, как я умею им пользоваться. Не так, как чтением мыслей, но достаточно, чтобы видеть, чтобы знать: нет убежища от разложения, от ненависти и безумия.

Как быстро улеглась его ярость, так же быстро она вернулась. Он не просто отпустил её руку — он отшвырнул её, словно прикосновение было ему отвратительно.

— Я могу читать только один разум за раз, и даже один — слишком много. Я больше не хочу быть в умах вашего рода, во всей этой самости. Ты больше не та девочка, какой была тогда. Ты уже не милая Джоджо. Ты — Джоанна, ещё один паразит, доказательство того, что Эшер Оптайм прав: в бесконечном стремлении вашего рода нет смысла, зато вреда от него — вдоволь. Человечество заслужило страшную расплату, и у меня есть сила помочь ей состояться.

Джоанна никогда не слышала о человеке по имени Эшер Оптайм и подозревала, что расспросы о нём ничего ей не дадут.

— Если ты убьёшь меня, ты убьёшь и ту девочку, которой я когда-то была.

— Ты убила её! — объявил он. — Ты! Ты! Твои амбиции, твоя потребность приобретать, быть кем-то, подняться в мире. Вот что положило конец Джоджо.

Её страху равнялось возмущение той наглостью, из которой росла его ярость. Его гнев был не праведен — он был самоправеден.

— Когда я была девочкой, мама читала мне. Я любила истории и мечтала вырасти и стать рассказчицей. Джимми — или ты, кто бы ты, чёрт побери, ни был, — превратил четыре года моей жизни в сказку, в чудесную историю. Ты, пожалуй, больше всего и поставил меня на тот путь, который я выбрала: жизнь историй, жизнь романистки.

Его это не тронуло.

— Вашему роду свойственно оправдывать свою разрушительную природу. Не брать вину на себя. Перекладывать её на других.

Край подоконника впивался ей в поясницу.

Когда неизвестный хозяин Джимми умолк и страшные глаза снова повернулись к окну, Джоанна сказала:

— Когда-то ты любил меня — возможно, так, как мой отец так и не сумел. Ты был моим тайным другом, а я — твоим.

— Теперь осталось одно одиночество, — заявил он, и его настроение вновь в одно мгновение переменилось — от ярости к тоске. — До тех пор, пока не будет истреблён последний человек, пока не умрёт солнце и не погаснет последняя звезда. И даже тогда, под большим тёмным небом — тем страшным небом — я буду продолжать существовать: последнее разумное создание в холодной, безмолвной вселенной, вечно мыслить, вечно томиться, вечно без надежды. Эта перспектива преследует меня — бесконечный ужас.

Джоанна не знала, что сказать и что сделать. Ей казалось, будто она стоит на узком уступе над бездонной пропастью: не то слово, безобидное движение — и он сорвётся, и это обернётся насилием.

Наконец она рискнула тремя словами:

— Дай мне помочь.

Пока что — без злобы, но словно с печалью — он сказал:

— Ты не можешь помочь. Ты утопила милую Джоджо так же, как твой отец утопил твою мать. Ты — не ответ моему отчаянию; ты — ещё одна его причина. Я больше никогда не стану читать тебя и никого из твоего рода — кроме Эшера Оптайма. Он показал мне истинный путь. Все остальные — всего лишь мор. После всех этих одиноких лет я знаю, что должен сделать. Теперь я собираю себя, чтобы сделать это.

Его печаль стала ледяной злобой.

— И начну с тебя, мисс Чейз, — за то, что стала испорченной, за то, что убила мою Джоджо.

Два выстрела из .45, выпущенные в воздух, не вспугнули ни одного из четырёх оленей.

Самец перестал скрести копытом асфальт и поднял свою великолепную голову — но не в тревоге. Он пристально уставился на Уайатта и громко фыркнул, бросая вызов, слишком агрессивный для вида, созданного для быстрого бега, а не для драки. Он опустил голову и посмотрел на двух мужчин исподлобья, выставив рога так, словно это был многозубый меч. В брачный сезон, соперничая из-за самки, два таких самца могут биться до двух часов, пока один не сдастся и не убежит. Хотя в схватке рога сталкиваются яростно, ни один обычно не получает серьёзных травм — скорее всего, даже не будет рассечён. Уайатт чувствовал: в этот раз самец пойдёт на таран, если придётся, — и, возможно, даже врежется в пикап Studebaker с самоубийственной силой, если он и Эктор попробуют прорваться через эту засаду.

Самка и после выстрелов оставалась спокойной, полагаясь на самца, а два детёныша даже сделали ещё несколько шагов вперёд — смело, как обычные оленята никогда бы не осмелились.

Эктор сказал:

— Никогда не видел здесь такой семейки. Иногда бурый медведь подходит к машине — думает, может, там есть еда. Но олени так не промышляют. И я никогда не видел, чтобы олени не удирали после стрельбы.

Уайатт решил: эти животные, похоже, под властью Джимми Альвареса — а это могло означать только одно, и, возможно, ничего хорошего. Тайный друг Джоанны не хотел, чтобы они сейчас вернулись, — хотел ещё немного оставить её себе.

На этом прямом участке дорога была примерно на два фута выше, чем луговина справа. Слева поднималась насыпь, над которой нависал лес. Studebaker не был полноприводной машиной, способной уйти по бездорожью.

— Пожалуй, лучше их переждать, — сказал Эктор. — Долго это не продлится. Олени кормятся почти весь день, а на этом шоссе голодному брюху и поживиться нечем.

Эктор забрался на водительское сиденье, Уайатт устроился рядом, на пассажирском, и они закрыли двери. Олени не сдвинулись с места.

Несмотря на клин грозовых туч, вонзающийся в день с северо-запада, заходящее солнце по-прежнему владело пейзажем, заливая послеобеденный свет золотом. В этом жёстком, косом сиянии олени словно светились. Окружная дорога оставалась пустой — будто Уайатт и Эктор были единственными выжившими после Армагеддона. Картина была такой же жуткой, как любая встреча во сне.

Эктор посидел в молчании минуту-другую, держа руки наготове на руле, и наконец сказал:

— Все частные детективы носят большие пушки?

— Нет, сэр. Большинство — нет. Да и я, во многих случаях, тоже без оружия. Но мой клиент в этом деле… ну, увы, хватает людей, которые ненавидят его из-за денег — или просто так, без причины.

— А эта ситуация, — Эктор кивнул на оленей, — она тебя тревожит?

— А должна?

— Ты пистолет так и не убрал.

Heckler & Koch был у Уайатта в правой руке, дуло направлено в пол — между ступнями. Он не думал, что сейчас оружие ему нужно, но всё же гадал, не будет ли рад, что держит его наготове, когда они вернутся в дом Альваресов. Джоанна говорила, что Джимми безобиден, что он ангел; но, может, единственные ангелы, похожие на него, — это те, кого низвергли в Бездну и там преобразили.