После этого Присутствие больше не нуждается в словах. Не позволяя ему сдвинуться ни на дюйм, оно отправляет Эшера в психическое путешествие: выдёргивает из сада, швыряет в озеро, тянет всё ниже и ниже сквозь сотни футов воды, проводит его сущность ещё через двести футов ила — в синюю область корабля, который тысячелетия назад сформировал озеро и расколол коренную породу, в которую улёгся, чтобы ждать созревания человечества и дня, когда контакт не травмирует вид и окажется наиболее выгодным создателям корабля. Его закручивает в истории огромного судна и цивилизации, построившей его; сведения прошивают его, как яростные всплески космического излучения. Его швыряет, хлещет, мотает по ярмарочной аллее биологических и технологических чудес — далеко за пределами всего, что когда-либо могли вообразить самые эксцентричные футурологи Земли; и хотя эта поездка захватывает, она же и пугает до ужаса. Эта цивилизация, процветающая в далёкой от Земли галактике, — карнавал восторгов и ужасов, брэдберианское теневое представление, которое ставит шатры в городишке вроде Гринтауна и не сворачивается, пока не унесёт с собой довольное число местных душ. Порой Эшер Оптайм безуспешно пытается закричать — не так, как кричит человек на «американских горках», а так, как кричит человек, падающий в шестерни гигантской машины, что перемелет его кости в муку, а плоть — в кашицу.

И вдруг он снова в своём теле, в саду, спиной к яблоне, дрожащий и потрясённый — не из-за холода, а потому, что увидел: мощь корабля под озером способна в значительной мере стереть цивилизацию за одну ночь и что после каких-нибудь нескольких месяцев послеармагеддонной зачистки не останется ни мужчины, ни женщины, ни ребёнка, чтобы помнить, что такой вид вообще существовал. Это именно то, чего хочет Эшер, — то, что, по его убеждению, нужно этой раненой планете. Чтобы доказать свою непоколебимую преданность Восстановлению, он оскопил себя, разошёлся с Ксанфусом Толлером, обосновался в Зиппоре и начал пополнять завещательный некрополь. Но он никогда не думал, что столь грандиозный геноцид можно осуществить так быстро! Он полагал, у него будет время закончить манифест, которому ещё сотни страниц до завершения; время собрать вокруг себя восхищённых и преданных апостолов, которые помогут ему построить движение куда более масштабное, чем то, чего добился Толлер. Он ожидал, что станет широко известен благодаря принесённой жертве, гению своего письма, лидерским качествам, бескорыстному служению планете. Он воображал, что, если фортуна улыбнётся ему, он проживёт достаточно долго, чтобы увидеть, как миллиарды гибнут от вирусов, созданных в лабораториях, от искусно сконструированных голодоморов и других тщательно рассчитанных причин — пока не настанет день, когда его апостолы отравят себя и он останется один в мире. Ему хочется быть последним на Земле, быть тем, чей манифест убедительнее всех доказывает, что у жизни нет смысла; стоять на холме под большим тёмным небом, мечтая о далёком времени — быть может, через миллиард лет, — когда погаснут звёзды и Вселенная станет холодной во всех уголках — но только не уже в этот День благодарения!

Этот пришелец, чёрт бы его побрал, этот грёбаный нелегальный инопланетный иммигрант, в своей дурацкой спешке уничтожить человечество, отнимает у Эшера Оптайма всю славу его крестового похода. Это так несправедливо. За все свои прегрешения порочное человечество должно пройти долгую и ужасную муку — замедленный крах цивилизации, десятилетия болезней, голода и насилия, — в искупление за осквернение планеты. Эшеру суждено быть свидетелем этого искупления. Он не станет простым винтиком в машине геноцида, не позволит использовать себя как орудие, когда его право — быть тем, кто использует других.

Он поднимается на ноги — но не по собственной воле. Дёргано выпрямляется, словно марионетка, которой управляет кукловод. Он пытается крикнуть — в ярости и бунте, — но сейчас ему не разрешено иметь голос.

Присутствие снова говорит у него в голове: «Каким тяжёлым разочарованием ты оказался. День за днём, деля с тобой каждую мысль, ты убеждал меня в правоте твоего дела, подтверждал то, что я чувствовал с тех пор, как наблюдал за туземными племенами, веками порабощавшими и убивавшими друг друга, а затем — как европейцы явились с более совершенным оружием. Ты заставил меня увидеть достоинство исчезновения вашего вида. Но больше того — куда больше — ты заставил меня жаждать времени, когда небо станет тёмным, а Вселенная — холодной от края до края. Я присоединился к тебе как твой первый апостол, остановив программу, которая позволила бы Пробуждение, над которым я имел власть, — и тем самым освободив себя от запретов, ограничивавших мои полномочия. Но теперь ясно: твой крестовый поход — не о служении планете и не о том, чтобы положить конец неправильно созданной Вселенной. Он — о твоих амбициях, твоей гордыне, твоём эго и твоём садизме. Но почему бы этому и не быть? Ты ведь всего лишь человек. Значит, мне остаётся сделать то, что должно быть сделано быстро, — начать конец всего, что так красноречиво оправдывает твой манифест».

Обитая в теле, которым он больше не управляет, Эшер отворачивается от озера и идёт между деревьями к далёкому дому. Его поражает: из всех мест, где он мог бы искать идеальную изоляцию, он выбрал Зиппору — на столь интимном расстоянии от укрытого корабля, населённого существом, способным читать его мысли. Это невероятное совпадение намекает на скрытые узоры человеческого опыта, на структуру, лежащую под реальностью и подразумевающую смысл, — и это ещё сильнее бесит его.

Присутствие сообщает ему: «Мы начнём с Джоанны Чейз. Когда-то она была невинна, но она отказалась от своей невинности. В детстве она дала мне единственную настоящую надежду, которую я испытывал в этой миссии: что среди твоего вида могут остаться те, чьи намерения будут чисты. В наказание за то, что ты есть, тебе не позволят сломить её дух или отнять у неё жизнь. Ты лишь будешь стоять и смотреть, пока я разберусь с ней, — свидетелем твоего вопиющего провала».

Эшер представляет, что именно так чувствовали себя обречённые, когда он отводил их в церковь и запирал там, где они могли чуять, как их будущее поднимается сквозь половицы из завещательного некрополя. Но они заслужили участь, которую он на них наложил, — а он уж точно не заслужил того, к чему его сейчас ведут. Их бы сразило осознание, что они — не более чем мор, грязные паразиты, чьи жизни ничего не значат; а он возмущён несправедливостью приговора, вынесенного ему. Он не позволит унизить себя и задавить, как животное. Не позволит.

Ветер воет, дождь шипит, и, когда последние яблони остаются позади, Эшер снова улавливает уксусный запах и ощущает мурлыканье, которое скорее давление, чем звук. Он поднимает голову; то, что завладело им, не мешает ему поднять голову, — и он видит над собой предмет немалого веса, парящий, как мог бы парить воздушный шар, — предмет настолько чудовищного вида, что он может быть только из другого мира, куда более странного, чем Земля. Эшер знает — потому что ему позволяют знать, — что это убьёт женщину, имя которой он услышал лишь минуту назад, Джоанну Чейз, а потом убьёт его, после чего начнётся убийство всего человечества.

Кенни Дитл съехал на чёрном Suburban наполовину с проезда, поравнялся с пикапом Ford и остановился. Прищурившись и глядя в боковое стекло водительской двери, он увидел тело на асфальте — и счёл это предзнаменованием, что, если он переживёт эту ночь, ему стоит сменить профессию. Больше никакого белошляпного хакинга. Больше никаких игр в детектива. Работа с низким коэффициентом насилия. Составлять букеты. Открыть пекарню. У него были задатки преподавателя танцев.

Ли Энн тоже увидела человека на асфальте.

— Похоже, ему нужна помощь, — сказала она с заднего сиденья и открыла дверь.

— Закрой. Сиди здесь, — предупредил Кенни. В боковом свете фар он, очевидно, видел жертву лучше, чем она. — Он уже совсем мёртв.