И всё же, пока вода тихо плескалась о сваи под досками причала, Уайатт испытывал странное чувство: дверь открывает не ветер, а кто-то изнутри тянет её на себя, безмолвно приглашая… к чему?

Внутри лодочного сарая что-то тихо стукнуло — и через несколько секунд стукнуло снова. Может, там был пришвартован ялик или небольшая моторная лодка, оставленная на воде; она задевала резиновые отбойники, которые её защищали, пока озеро ритмично поднималось и отступало под корпусом.

Фонарика он не взял. Но внутри, справа от двери, должен быть выключатель. Можно нащупать его и щёлкнуть, не переступая порог.

На долгую секунду собственная нерешительность удивила и встревожила его: у этого страха не было разумной причины. Но интуиция — первичное знание, которое рождается в уме раньше всякого обучения и всякого рассуждения, — уже не раз служила ему верой и правдой; и если прежде она была лишь слабым током, то теперь стала проводом высокого напряжения, настойчиво гудящим где-то на задворках сознания. Светлячки улетели, так что, какова бы ни была причина явления, ответ не прятался в лодочном сарае. Ничего там не требовало расследования в такой поздний час — и утром всё будет на месте.

Возвращаясь к дому, он оглянулся лишь раз. На кухне, сполоснув кружку из-под кофе, он налил в неё холодного пива и плеснул туда рюмку виски.

В 11:10 он ушёл в гостевую спальню, где оставил багаж. Из чемодана он достал Heckler & Koch Combat Competition Mark 23 под патрон .45 ACP. Вставил магазин и положил пистолет на прикроватную тумбочку.

Хотя их переживания были тревожными, Лиаму и его семье не понадобилось оружие, чтобы защититься от угрозы или быть уверенными, что они смогут уехать, когда захотят. Однако, когда события на ранчо приняли странный оборот, скрытая за ними, казалось, злоба в какой-то момент быстро пошла на эскалацию. Задержись они ещё на час-другой — и, возможно, даже пистолет, который Лиам имел право носить, оказался бы недостаточен.

Двустворчатые французские двери вели на террасу с видом на озеро, и в спальне было два окна. Уайатт задёрнул портьеры на всех.

Он собирался перед сном выключить лампы по всему дому, но передумал. Фонарика у него не было. Если ночью случится что-нибудь тревожное, ему не улыбалось пробираться по тёмному дому, нащупывая выключатели.

Многочисленные тонкие лучи послеполуденного солнца пронзали ветви сосен и лапы других вечнозелёных деревьев, рассыпая на тропе сокровище — россыпь золотых монет, что не звякали и не стучали под ногами маленькой Джоанны, пока она гналась за медведем. Там, где низкие ветви не мешали, громадный гризли бежал на задних лапах, высоченный, под восемь футов, а потом снова переходил на четыре — тяжеловесно, но стремительно, как кошка. Она мчалась следом, смеясь и окликая зверя — «мистер Смоуки», — хотя это, конечно, был не тот мультяшный бурый медведь из роликов лесной службы по телевизору. Они выскочили на залитую солнцем поляну, на луг, где зелёная трава и полевые цветы будто выпрыгивали из земли им навстречу. Там паслись двое оленей — рогатый самец и лань. Жуя с довольным видом, они подняли красивые головы и посмотрели на Джоанну и мистера Смоуки с интересом, но без страха. Гризли подвёл девочку к оленям и остановился чуть поодаль, чтобы те не поняли его намерения превратно. Джоанна рванула вперёд, и когда она приблизилась, олени резво ускакали прочь — не из страха, а как проводники в следующую фазу игры.

Самец повёл лань, а лань повела девочку с луга — в другое крыло леса, дальше по оленьей тропе. Стаи сизых голубей пронеслись между стволами, радостно воркуя своим п-п-п-пруу в полёте, а по обе стороны от неё бежали рыжие лисицы, и их густо опушённые хвосты тянулись за ними, как длинные шерстяные шарфы. Они промчались мимо взрослой Джоанны, спящей в кровати среди деревьев, в бледном свете телевизора, настроенного на пустой канал; дальше — и теперь уже вниз, через лес, который редел настолько, что под ним успевал подняться подлесок из кессельринги и татарской жимолости, и пышный изумрудный ковёр с его урновидными цветками. Дальше, всё дальше они неслись — мимо скального выступа, на котором стоял Lincoln Aviator, мимо зарослей лапчатки Фаррера с каскадами белых цветов, мимо низкорослой голубики с красными листьями и синими ягодами, мимо костенца «венерин волос» и папоротника-солодки — всех растений, названия которых она знала потому, что мама учила её. Самец, лань, девочка пронеслись мимо волжанки с её метёлками кремовых цветков, мимо белой полыни, мимо пары чемоданов, уже упакованных и готовых, — и выскочили из деревьев в высокую траву, где олени остановились снова пастись.

Маленькая Джоанна побежала дальше одна — из высокой травы, через недавно скошенный газон, к группе яблонь, в самом центре которой на скамейке сидела маленькая ссутулившаяся фигурка. Хотя она бежала и бежала, когда она устроилась рядом с мальчиком, дыхание у неё не сбилось. Ей было восемь, ему — одиннадцать. Он сидел, отвернувшись от неё, когда она сказала: Ты потрясающий, Джимми! Ты лучший тайный друг, какой только может быть у девочки. Тогда он повернулся к ней — рот у него был почти в полтора раза шире, чем должен, и полон кривых зубов. Один глаз — голубой и ясный, другой — тёмный, налитый кровью. Голова большая, перекошенная — как могла бы исказиться и её собственная, вздумай она глянуть на себя в кривом зеркале в комнате смеха. Этот мальчик, которого считали неспособным к речи, этот мальчик, который за всю свою жизнь не произнёс ни слова и сообщал окружающим о своих желаниях и нуждах хрипами и обломками звуков, заговорил — грубым, сиплым голосом: «Я в тёмном месте. Я заблудился. Ужасное большое тёмное небо. Я опасен для себя и для других. Только ты можешь мне помочь, Джоджо. Пожалуйста, приди и помоги мне». Она ещё не успела ответить, а он уже посмотрел мимо неё — туда, к далёкому озеру. Если кому-то и без того могло показаться, что его лицо внушает страх, то ужас, который вдруг стиснул его, дёрнул и перекроил жалкие черты так, что они стали похожи на гоблинскую маску. Когда Джоанна тоже посмотрела на озеро, она увидела: к ним идёт мама — волосы мокрые, прямыми прядями, одежда насквозь промокла, словно она поднялась из глубокой воды. Лицо у мамы было серым и распухшим, а глаза — молочными. Джоанне было всего восемь — на год меньше, чем было тогда, когда мама утонула. Это не имело смысла. Как мама могла утонуть на год раньше своей смерти? И всё же она шла — уже почти к яблоням, тянула к дочери одну руку, уже среди деревьев. Джимми Два Глаза сказал: «Беги, Джоджо. Беги!» Джоанна вскочила со скамейки, но не знала, к какому убежищу бежать — и вообще, бежать ли. Утонула мама или нет, это была её мама, которая всегда любила её. «БЕГИ, БЕГИ, БЕГИ, ДЖОДЖО!» За садом показался Aviator, и Джоджо рванула к внедорожнику. Задняя дверь распахнулась сама, когда она подбежала. Она влезла внутрь. Дверь захлопнулась. Мамино мёртвое лицо нависло за стеклом, и женщина забарабанила по нему обеими кулаками. Неизвестный водитель — кто бы он ни был — прибавил газу, уносясь оттуда через акры газона, мимо дрожащих ив, к дому; и именно тогда Джоанна поняла, что на заднем сиденье она не одна. Каким-то образом труп, от которого она только что умчалась, теперь сидел рядом с ней. Глаза белые, как варёные яйца, серое лицо в оспинках, бледные губы, изъеденные рыбой, зубы, испачканные какой-то грязью… Мама улыбнулась…

…Джоанна ахнула и выронила две пластиковые бутылочки с косметикой для ухода, которые собиралась положить в косметичку. Бутылочки с грохотом ударились о пол и покатились прочь, и она поняла: она стоит в ванной, в пижаме. В зеркале она увидела за собой открытую дверь. Она почти ждала, что мама выйдет за ней из сна, но в дверном проёме никто не появился.

Озадаченная, глядя на содержимое раскрытой косметички — тушь, кисточки, ватные палочки и прочее, — она медленно осознала: в какой-то момент она встала с постели и, всё ещё видя сон на ходу, начала собираться. Чемоданы. Во сне пара чемоданов стояла у оленьей тропы, когда она бежала следом за самцом и ланью.