Уайатт сказал:

— Похоже, их так просто не спугнёшь.

— Погуди, — сказал Эктор, — и они уберутся.

Два коротких сигнала клаксона почти ничего не дали. Самец поднял голову ещё выше, а два оленёнка сделали несколько шагов ближе к пикапу, словно звук им понравился.

— Жми как следует, — посоветовал Эктор.

Длинный, пронзительный гудок подействовал ещё меньше, чем два коротких.

Распахнув пассажирскую дверь, Эктор сказал:

— Я их отгоню.

— Подожди. Это разумно?

— Это же просто олени. Да они не бойцы.

Самец опустил голову и начал скрести асфальт копытом — будто предупреждая их или бросая вызов.

Под пиджаком, в набедренной кобуре, у Уайатта был Heckler & Koch .45. Он никогда бы не выстрелил в оленя, но выстрел в воздух мог бы заставить их сорваться с места, если Эктор не сумеет их отогнать.

Он поставил пикап на «паркинг», затянул ручник и вышел, чтобы пойти вместе со стариком.

Полное, тяжёлое солнце висело далеко на западе, а тени близкого леса растекались к востоку, словно сосны плавились в дёготь. На северо-западе армада тёмных туч медленно, но угрожающе двигалась на юг.

Когда Уайатт и Эктор подошли к животным, единственным звуком был пустой, одинокий голос крепчающего ветра и скрежет копыта самца по чёрному асфальту.

Злые, острые отростки на оленьих рогах заставили Уайатта насторожиться, и он положил правую руку на рукоять пистолета.

Пропускная способность межштатной автомагистрали была недостаточна для того объёма данных, что по ней перемещался; данными в данном случае были машины. Но за рулём Pontiac GTO Кенни Дитл слаломом нёсся по реальному пространству с той же бравадой, с какой мчался по киберпространству. Он ни разу не воспользовался клаксоном, хотя другие водители яростно били в свои, выражая негодование тем шиком, с которым он резко петлял из полосы в полосу, обращаясь с их автомобилями так, как горнолыжник-скоростник обращается с вешками, размечающими трассу. Им казалось, что его манёвры безрассудны, но Кенни знал, что это следствие тончайшего расчёта — или, по крайней мере, твёрдо верил, что так оно и есть; а в квантовой вселенной, где действует принцип неопределённости, это почти одно и то же, потому что, согласно ему, отчасти ничто не находится нигде, пока за ним не понаблюдают, или что-то вроде того.

На переднем пассажирском сиденье Ли Энн была напряжена, словно находилась на борту падающего самолёта. Поначалу она так густо пересыпала речь Д-словом и Б-словом, что смысл иногда удавалось разобрать с трудом. Однако вскоре запас непристойностей у неё иссяк, и Кенни смог ввести её в курс дела насчёт Ганеша Пателя.

— Он — три вида гения в одном флаконе, — сказал Кенни.

— Бывает больше одного вида?

— Научный гений: колледж закончил в двенадцать, докторскую защитил в семнадцать, патентов на технологии биопечати у него — тьма.

— То есть?

— Он сделал проще использование биочернил — там клетки, коллаген и прочая ерунда, — чтобы печатать слоями искусственные ткани, даже органы, особенно капилляры. Капилляры до Ганеша было адски трудно печатать.

— Звучит как научная фантастика.

— Никакая не фантастика. У него ещё есть патенты на процессы, позволяющие заново заселять клетками донорские органы перед пересадкой.

— Скажи по-человечески.

— Из органа вымывают клетки и заселяют его новыми клетками — уже от того, кому делают пересадку. Гораздо меньше шанс, что орган отторгнется.

— Заселить заново, значит?

— А ещё теперь можно использовать органы, которые раньше для пересадки не годились. Обесклеточенный орган — это как природный каркас для новых клеток.

— Обесклеточенный каркас, — сказала она.

— Вот именно, — сказал Кенни, когда сразу трое автомобилистов одновременно в ярости нажали на клаксон.

— А второй тип гениальности у этого парня какой?

— Гений инвестиций. Если он вкладывается в технарский стартап — можешь спорить на свою задницу, компания заработает большие деньги.

— Я бы ни на что не ставила свою милую задницу, разве что у меня была бы запасная — обесклеточенная — и готовая её заменить. А третий вид гениальности у этого волшебника какой?

— У него талант дружить. Если ты ему нравишься, он для тебя что угодно сделает.

— И ты ему нравишься?

— А что тут не любить?

— Ты хочешь сказать — кроме твоей тяги к смерти?

— Ганешу ты тоже понравишься. Друг моего друга — всегда друг Ганеша.

Пока Кенни использовал обочину как скоростную полосу, чтобы разогнаться и обойти бензовоз, Ли Энн сказала:

— Похоже, тот ещё парень. Надеюсь, проживу достаточно долго, чтобы с ним познакомиться.

— Эй, в автокатастрофе я ещё ни разу не умирал.

Окно выходило на северо-запад — туда, где, возможно, сгущались грозовые тучи. Едва Джоанна подняла плиссированную штору, ветер внезапно набрал силу так, что задрожала пара ближайших сосен, и с их ветвей посыпался дождь мёртвых иголок, застучавших по стеклу.

— Я сказал тебе убираться, — сказал Джимми Два Глаза.

— Но на самом деле ты не хочешь, чтобы я ушла.

— Не притворяйся, будто знаешь меня. Ты стоишь ко мне спиной, стараешься не показать страха, но червь страха грызёт твоё сердце. Ты не уверена, что я могу сделать — не оглушу ли тебя, как твой отец оглушил твою мать, не пырну ли ножом, не брошу ли тебя на пол и не вцеплюсь ли тебе в горло. Этот широкий рот и эти искривлённые зубы теперь пугают тебя так, как прежде никогда не пугали. Ты утратила способность доверять, которая у тебя была. Теперь ты полна сомнений, нерешительности, подозрительности.

Она подумала: Ты мне не навредишь.

Он сказал:

— У тебя нет на это никаких гарантий, и ты это знаешь. Убирайся, пока можешь.

Она подумала: Тебе запрещено. Ты сам сказал.

— Я казнил твоего отца по праведной причине, — напомнил он.

В моём случае, подумала Джоанна, у тебя нет причины.

— Ты его дочь.

Каков отец, такова и дочь? подумала она. И этого достаточно, чтобы убить меня — твоего друга, который проделал такой путь, чтобы помочь тебе?

— Я звал свою подругу Джоджо, ту Джоджо, которую знал. Она была бескорыстной, бесстрашной, скромной, невинной — постоянным светом. Ты не она. Ты мне не друг. Ты не можешь рассеять тьму, что собирается во мне, моё отчаяние. Ты лишь усиливаешь его. Ты испорчена, как и весь твой род, — мор, чума на Земле.

Его способность с такой точностью читать её мысли так пугала её, что она перешла на голос — хотя по-прежнему смотрела в окно.

— Если годы испортили меня, они же испортили и тебя. Ты говоришь, что тебе запрещено управлять людскими умами, и всё же ты украл у меня все воспоминания о нашей давней дружбе.

— Я ничего не украл, — сказал Джимми. — Я подавил твои воспоминания, чтобы защитить себя, чтобы скрыть правду о том, кто я. Это было дозволено. Это вполне праведный поступок. А теперь твои воспоминания вернулись. Если мне когда-нибудь пришлось бы убить тебя, чтобы скрыть правду о том, кто я, я был бы прав даже в этом. Даже в этом.

Она слышала, как он беспокойно ходит по комнате, тяжело дышит, явно мучаясь. Никогда в жизни ей не было так страшно, как сейчас. Но поддаться страху и бежать — ничего не даст. Чем бы ни было это существо, называющее себя Джимми Альваресом, оно уже приговорило её к смерти. Она была в этом уверена. Если он не убьёт её здесь, то убьёт позже и в другом месте. Единственная надежда — если у неё вообще есть надежда — узнать как можно больше об этом человеке, об этом… существе.

Несколько ворон внезапно сорвались с раскачиваемых ветром сосен на заднем дворе и метнулись на север — к лесу, где можно было устроиться в более защищённых кронах.

С коварным умыслом Джоанна заставила воображение нарисовать ей образ матери в гробу — такой, какой Эмелия лежала в похоронном доме Баклтона четверть века назад; она задействовала всю отточенную силу своего яркого воображения, выписала эту мрачную сцену с такой фотографической подробностью, что в груди у неё вновь поднялось горе.