Хотя они и обследовали это место, ожидая жестокой встречи, выстрел из дробовика всё равно их напугал: оба вскрикнули и резко развернулись к парадной двери. Грохот донёсся откуда-то из Зиппоры — но не с большого расстояния.

— Это ружьё моего папы. Я много раз был с ним, когда он тренировался с ним.

Когда следом прогремел второй выстрел, Офелия сказала:

— В кого, чёрт возьми, палит этот урод?

— Может, в того, кто выстрелит в ответ.

Снова направив луч фонаря на множество вещей, разбросанных по столу, она сказала:

— Так где же тот GPS-мессенджер, о котором ты говорил? Как он выглядит? Мы правда можем позвать на помощь?

К концу поездки в GTO Ли Энн удивлялась, что вообще жива, — но ещё больше удивлялась тому, что испытывает вполне приятное, почти радостное предвкушение.

Ещё вчера её жизнь была гладкой, без острых углов, — и ей нравилось, когда всё гладко. Кенни казался парнем, который ценит гладкость во всём; он скользил по жизни так, словно был зачарован, — поэтому она и легла с ним в постель. Она давно искала родственную душу в этой самой гладкости, но мужчины Сиэтла и окрестностей попадались колючие: переработанные, на нервах, раздражённые тем, что высокие технологии до сих пор не превратили порочных граждан этого мира в благоразумных полубогов.

И хотя в уме и сердце Кенни, пожалуй, было больше гладкости, чем нет, он прокатил её по ухабам, и дальше всё обещало стать ещё ухабистее. Жизнь с внезапными резкими поворотами, с подъёмами, за которыми следуют стремительные падения, имела свою притягательность — как американские горки, — хотя она предпочла бы, чтобы её дом не сгорел дотла.

Перспектива сменить гладкое плавание на штормовое море пугала меньше, если рядом были люди, которые, казалось, умеют вести корабль по таким странным течениям. Пока что Кенни справлялся неплохо, и Ли Энн начинала думать, что в кризис она и сама сумеет держать руку на руле; а Ганеш Патель произвёл на неё впечатление капитана, который и на мостике во время урагана пятой категории останется спокойным.

С трёхкратным гением они встретились не в прибрежных офисах Patel Intel в Де-Мойне, штат Вашингтон, на восточном берегу залива Пьюджет-Саунд, а в терминале частной авиации международного аэропорта Сиэтл-Такома.

Когда они приехали, на перроне уже стоял готовый к вылету, заправленный Gulfstream V. Так быстро его не могли подготовить. У Ганеша по плану был перелёт на медицинскую конференцию в Сан-Диего. Его легендарный гений дружбы подтвердился тем, что он немедленно отменил ту поездку, оформив новый план полёта и пассажирский манифест. Вместо Сан-Диего он летел с ними в Хелену, штат Монтана, а оттуда — на машине в «Шелест ив», где, как говорили, его друг Уайатт Райдер попал в какую-то беду.

Ганеш ждал у подножия трапа, словно был не владельцем самолёта, а всего лишь стюардом, который устроит их поудобнее и будет обслуживать в полёте. Ему было тридцать пять: чёрные волосы, чёрные глаза; весь в белом, кроме красных кед. В сгущающихся сумерках пасмурного дня — высокий, стройный, с безупречной осанкой — он был как восклицательный знак, только человеческий и подчёркнуто выразительный.

Обняв Кенни, Ганеш взял одну из рук Ли Энн в обе свои.

— Дорогая мисс Брюс, я договорился в Хелене с хорошим магазином одежды: он останется открытым допоздна, чтобы вы успели купить всё, что вам нужно, прежде чем мы поедем оттуда в «Шелест ив». Ужин — в самолёте; для начала, если захотите, мартини, а потом — отличное каберне. Надеюсь, вы не веган?

— Нет, — сказала она и знала: какая бы буря ни собиралась над тем далёким ранчо, путь туда будет гладким, как поездка на гондоле по защищённому каналу.

Сделав ещё несколько селфи на фоне щита, простреленного выстрелами из дробовика, Эшер Оптайм получает один кадр — на нём он выглядит таким же красивым и внушительным, каким, как он знает, и является на самом деле. Этот героический образ подойдёт для плакатов и гигантских портретов на боках высотных зданий в тот день, когда просветлённые элиты всего мира — те, кто сознаёт себя чумой, — будут чтить его как легендарного революционера по имени Z.

Под биполярным небом — мрачным из-за грозовых туч на севере и праздничным, залитым золотисто-оранжевым светом на юге, — он возвращается на грубую колею, служащую главной улицей заброшенной Зиппоры. Вокруг него встающие трухой строения стонут, воют и дребезжат в крепчающем ветре; их погребальные саваны бледной пыли рвутся и разлетаются на налетающих порывах. В этом жутком свете тени зданий словно дрожат — будто вот-вот оторвутся и улетят прочь, навеки лишив строения способности отбрасывать на землю свои искажённые силуэты.

Эшер предвкушает одинокий ужин из простой еды, щедрую порцию скотча и несколько часов работы, за которые он занесёт на страницы своего дневника дальнейший анализ человеческой порочности и неопровержимые доводы в пользу истребления вида.

Перед бывшим салуном он стоит и смотрит на небо, пока постепенно умирает свет, и размышляет, проживёт ли достаточно долго, чтобы стать последним человеком на Земле, и как он узнает, что и впрямь остался последним. Он размышляет и о том, каким должен быть идеальный способ закончить жизнь последнему человеку — каким методом, каким инструментом, — чтобы почтить и подчеркнуть священность происходящего. Самораспятие слишком трудно и непрактично, когда у тебя всего две руки. Прикусить ствол дробовика — слишком грубо для события столь важного для судьбы планеты. Повеситься — жалко; перерезать себе вены — тоже. За человеческую историю миллионы депрессивных людей вешались и резали себя в печальных, одиноких обстоятельствах; но Эшер Оптайм будет умирать за свои принципы и с великой радостью. Он полагает, что мог бы прибегнуть к виски и запить себя до смерти — это было бы уместно символично, учитывая самодовольную и беспечную природу человечества. Однако процесс наверняка будет сопровождаться яростной рвотой, и он не желает оставить после себя уродливый, пропитанный блевотиной труп. Говорят, опозоренные самураи вспарывали себе живот в ритуале великой торжественности, но Эшер ведёт себя с честью, а не с бесчестьем, осуществляя необходимый геноцид человеческой орды. Монахи, протестовавшие против чего бы то ни было, против чего обычно протестуют монахи, как известно, нередко сжигали себя заживо; это было бы достаточно драматичным и романтическим концом — если бы он мог раздобыть рецепт на мощное обезболивающее и достаточно галлюциногенов, чтобы выдержать пламя, почти не осознавая его. Ну что ж, у него полно времени, чтобы об этом подумать. Годы и годы. Мир не исцелится от болезни человечества за считаные дни или недели.

Он хотел бы хотя бы мельком увидеть звёзды и пустоту между ними, но грозовые тучи накатывают с каждой минутой всё быстрее. Дневное небо накроет пеленой прежде, чем погаснет свет, прежде, чем откроется истинное небо холодной бесконечности.

Обхлёстанный ветром, щурясь от внезапного, ещё более мощного взрыва пыли и трухи, он поворачивает к салуну.

На козловом столе не оказалось ни GPS-мессенджера, ни ножа Боуи, который носил с собой Стивен Филдинг.

Встревоженная выстрелами из дробовика, Офелия оставила Tac Light Колсону, чтобы он мог проверить все отделения в рюкзаках, а сама подошла к единственному переднему окну, которое не было заколочено. Стёкла помутнели, исцарапанные полутора веками непогоды, но ей хватало обзора, чтобы убедиться: улица пуста. Тени собирались лужами, порывы ветра гнали по городку пену пыли, и день стремительно отступал. Даже прежде, чем хлынет дождь, набегающие тучи приглушат сумерки и ускорят приход ночи. Через считаные минуты видимость могла упасть настолько, что она не заметит Оптайма, пока тот не окажется почти у ступеней веранды салуна.