Она перемотала пультом и снова нажала PLAY, смотрела и ждала. Но если в третий просмотр и случилось какое-то наваждение, если с Того Света и пришло сообщение, в четвёртый раз оно не повторилось. И в пятый, в шестой.

Джоджо знала: то, что произошло, было настоящим. Она не выдумала этого от недосыпа и не сошла с ума от горя. Она никому ничего не расскажет — будто это явление слишком свято, чтобы делиться им.

Ты скоро уедешь, Джоджо, уедешь, чтобы взрослеть где-то в другом месте.

Через четыре дня её увезли в Санта-Фе — жить к тёте Кэтрин, сестре её матери.

Может быть, много лет спустя я протяну к тебе руку и попрошу тебя вернуться домой.

Шли годы, и яркость того эпизода в безлунную ночь в Монтане неизбежно тускнела. Она не забыла его совсем, но со временем стала верить, что всё было не таким, каким казалось тогда, что, скорее всего, это была фантазия, порождённая отчаянным горем. Воображение у неё всегда было богатым.

Однажды я, может быть, буду готова сделать то, для чего родилась. И тогда, возможно, ты понадобишься мне рядом.

В этом не было смысла. Её мама родилась дважды: один раз — в мире живых и один раз — в мире мёртвых, откуда она никогда не вернётся и откуда у неё никогда не будет причины звать дочь к себе.

И годы шли, и годы шли…

Со временем Джоанна Чейз поймёт, что безумие началось в понедельник вечером, тринадцатого июля.

Когда она готовила ужин — салат из пальмовых сердечек, пасту в сливочном масле с кедровыми орешками и горошком, — ей показалось, что она слышит, как её машина заводится с рёвом двигателя.

Поскольку она жила в благополучном районе мирного города, поскольку была самостоятельной и не склонной к паранойе, и поскольку её охранная система сейчас была включена в домашнем режиме, ей и в голову не пришло, что кто-то мог проникнуть в гараж, чтобы угнать автомобиль. К тому же оба электронных ключа висели на доске с крючками в прачечной, и машина отпиралась только перед тем, у кого есть ключ.

Скорее озадаченная, чем обеспокоенная — уж точно не испуганная, — Джоанна прошла через прачечную и открыла дверь в гараж. Её чёрный Lincoln Continental стоял с работающим двигателем; горели габаритные огни, фары заливали светом технические шкафы. В машине никого не было.

За седаном стоял её внедорожник, белый Lincoln Aviator, — тихий и тёмный, как ему и положено.

Прежде у неё был Lexus, и у того случались проблемы с электропроводкой. А её машины Lincoln были великолепны и никогда не доставляли ей хлопот — до, возможно, сегодняшнего вечера.

— Что за чертовщина? — подумала она.

Она обошла Continental сзади, подошла к левой стороне, открыла переднюю дверь и устроилась за рулём. Карта навигационной системы уже загрузилась. На экране оранжевый квадратик и слово СТАРТ будто приглашали прикоснуться — словно кто-то уже ввёл адрес.

Хотя на это приглашение она не откликнулась, мягкий женский голос автомобиля посоветовал ей соблюдать все правила дорожного движения и следовать голосовым указаниям к месту назначения.

— Мой пункт назначения — ужин, милая, и я могу дойти туда пешком, — сказала она, нажимая кнопку зажигания.

Двигатель смолк, и экран потух после того, как автомобиль попрощался своим запрограммированным прощальным видео и аудио.

Она вышла и вернулась к двери, соединяющей гараж с домом. Стояла и смотрела, пока габаритные огни и фары не погасли сами. Подождала ещё минуту или около того, опасаясь, что Continental подхватил вирус Lexus и сейчас, издеваясь над ней, заведётся снова.

Когда седан так и остался тихим и тёмным, она вернулась на кухню и откупорила бутылку хорошего каберне. Вино она пила не каждый вечер, но перспектива того, что она купила ещё один лимон на четырёх колёсах, требовала бокала-другого. Может, трёх.

Пока она ела, она слушала, как Рубинштейн играет Моцарта, и читала «Колымские рассказы» Варлама Шаламова. Он провёл семнадцать лет, медленно умирая от голода в советском лагере смерти в самой глубине Сибири и, хотя его освободили в 1951-м, ещё тридцать лет прожил под сапогом коммунизма. Музыка поднимала ей сердце, а рассказы заставляли быть благодарной за еду перед ней.

В большинство ночей она спала хорошо, и в этот раз вино увело её в сон глубже обычного. Она не засыпала под включённый телевизор, но когда в два часа ночи открыла глаза, экран был залит серым светом мёртвого и беззвучного канала. Она нащупала пульт и выключила телевизор. Сонная, едва проснувшаяся, она не могла наверняка понять, далёкий звук двигателя, набирающего обороты, — настоящий или это всего лишь остаток сна. Она снова провалилась в дремоту раньше, чем любопытство успело заставить её откинуть одеяло и встать с постели.

Рассвет в Санта-Фе, Нью-Мексико, иногда дарил павлинье небо, раскрывающее сердце чуду, даже если день включал запись на лечение корневого канала или, в случае Джоанны, перспективу услышать от автомеханика диагноз, почти столь же тревожный, как дурные вести от онколога. На рассвете во вторник она стояла в маленьком дворике, окружённом стеной, пила кофе и смотрела, как новый день распахивает своё пёстрое оперение на востоке.

В восемь часов она оставила Continental в дилерском центре Lincoln и получила подменную машину. Утро было забито делами, но к одиннадцати тридцати она вернулась домой.

Обед — сэндвич с индейкой — она съела за своим столом в кабинете, продолжая работу над текущим романом. Сюжет строился вокруг чудовищного преступления, и она, как всегда, была полна решимости ни в коей мере не приукрашивать и не романтизировать преступников, — по её мнению, именно этим грешили многие современные романы и фильмы. Рассказы Варлама Шаламова, которые она читала, часто выводили на сцену уголовников, заправлявших советскими лагерями, — и показывали их с гневом и горечью, жалящими правдой; его проза помогала ей оставаться честной.

В среду утром менеджер ремонтной мастерской при дилерском центре позвонил и сообщил, что они не смогли найти в её Continental ничего неисправного. Она вернула им подменную машину и забрала свой седан. За короткую поездку домой навигационная система не предложила ей ни одного незваного маршрута.

В ту ночь, если машина и завелась в её гараже сама собой, Джоанна этого не заметила: даже без вина она провалилась в глубокий сон. Где-то в тот момент, когда среда перетекла в четверг, начались странные сны. Может быть, она открыла глаза и увидела бледно-серый свет на экране телевизора, а может быть, и это было частью сна. Просто частью сна. Да, расслабься, Джоджо, это всего лишь часть сна.

Харли Спондоллар умер бы страшной смертью, если бы не вышел в 1:10 ночи в четверг, чтобы перелезть через штакетник и помочиться на призовые розы соседки. Он поливал розы своей мочой каждую ночь уже пять недель. Вся эта мочевая кислота наконец начала давать удовлетворительный эффект: листья пошли пятнами, роз стало меньше, и цветки осыпали лепестки, едва пытаясь раскрыться из бутонов.

Спондоллар ничего не имел против роз. Ненависть у него вызывала Виола Редферн, жившая по соседству. Ей было семьдесят, а может, девяносто — кто её разберёт? — и Спондоллар был уверен, что эта старая сука не умрёт никогда. Неутомимая: угощала соседей домашним печеньем и пирогами, дарила розы из своего сада и вязала свитера. Когда Спондоллар болел, она приносила ему кастрюльки домашнего супа. Ни разу не пожаловалась, когда он врубал музыку на полную громкость или сидел на крыльце и громко проклинал всё на свете — от белок до проходящих мимо детей. У неё были целые легионы внуков и правнуков, которые постоянно к ней приезжали; такие вежливые, такие тихие и такие воспитанные, что Спондоллару от них хотелось блевать.