И всё же она надеялась, что Ганеш однажды сможет почувствовать к ней — своему творению — привязанность глубже дружбы. И снова напомнила себе: лучшее, что она способна сделать, чтобы Ганеш ценил её ещё выше, чем уже ценит, — это найти Иного.

Погружаясь в каскады геологических данных, она вычеркнула шестую из девяти аномалий. Если бы Артимис Селена была человеком, интуиция подсказала бы ей сосредоточиться на озере Сапфир — одной из трёх оставшихся возможностей, — а не распыляться на все сразу. Однако, хотя у неё и возникли эмоции, аналогичные человеческим, великий дар интуиции в ней так и не сформировался. Она знала слово и его определение, но для неё оно звучало как магия; Артимис не верила в магию.

Она обрабатывала информацию с поразительной скоростью, анализируя геологическую и антропологическую историю Монтаны в единицах и нулях. И даже делая это, часть внимания она уделяла своему графическому образу — видео-аватару, — который Ганеш и другие сотрудники проекта видели всякий раз, когда напрямую созванивались с ней. Она изучила человеческое представление о красоте во всех культурах — по изображению в столетиях изобразительного искусства и литературы, уделяя особое внимание современным предпочтениям. И теперь, пока она искала Иного, Артимис также вносила небольшие поправки в пиксели, из которых складывалось лицо, показанное миру, чтобы оно вызывало больше восторга и привязанности у тех, с кем она взаимодействовала.

Яблоневый сад, откуда открывается вид на восточную оконечность озера Сапфир, находится примерно в четырёхстах ярдах от одноэтажного дома на ранчо. В нынешней буре никто, укрывшийся в том далёком доме, не услышит, как Land Rover Эшера Оптайма подъезжает по бездорожью. Когда дом появляется в поле зрения, он гасит фары и включает нижние противотуманки — так машину ещё труднее заметить сквозь пелену дождя. Он паркуется среди яблонь с густой листвой и тяжёлыми плодами, гасит противотуманки и выключает двигатель.

Из-за размытого моста, вынудившего его искать объезд, он добирался до позиции дольше, чем рассчитывал. И всё же он уверен, что по меньшей мере на час опережает мальчишку и суку.

На нём непромокаемые ботинки и штаны. На пассажирском сиденье лежит чёрный непромокаемый плащ с капюшоном до колен, с регулируемой застёжкой Velcro у горла; в любом из двух глубоких карманов на молнии можно уберечь пистолет от дождя. Скоро он накинет плащ, выйдет из Land Rover и двинется вперёд среди деревьев — к точке, откуда сможет наблюдать место, где тропа, которой они наверняка шли, выходит из леса. Они спустятся по длинному пологому склону к берегу озера. Измученные пережитым, мечтая выбраться из бури, они направятся прямо к дому, где можно найти помощь, — и пройдут мимо сада.

Протоколы, установленные Эшером, требуют, чтобы его цели пережили две смерти. Сначала должен быть убит их дух, чтобы они осознали: люди — самая низшая форма животной жизни на планете, менее ценная, чем любая тварь или змея, — и лишь затем пусть наступит смерть физическая. В случае этих двоих ему приходится впервые сделать исключение. Сбежав из Зиппоры и приближаясь к помощи, что ждёт в доме на ранчо, они будут в приподнятом настроении. У Эшера нет ни времени, ни уединения, чтобы сначала принести им смерть при жизни, а потом отнять у них жизнь. Чтобы обеспечить успех, ему нужен эффект неожиданности. Он даст им пройти, тихо окажется у них за спиной и выстрелит сзади — по разу каждому в спину, чтобы свалить, а затем по разу каждому в затылок, в упор, чтобы добить. В завывании ветра и ливне, под периодический гул грома, выстрелы из пистолета издалека не услышат или, если услышат, не распознают, что это. Погрузить трупы в Land Rover много времени не займёт: ни сопляк, ни сука не из крупных.

Эшер Оптайм не тревожится. Он уверен в своём будущем. С тех пор как он приехал в Монтану и обосновался в Зиппоре, он чувствовал… словно его кто-то оберегает. Почти так, будто Судьба — не просто понятие, а реальная сила, невидимый агент, который следит за ним и обеспечит его окончательный успех.

Радиостанция в Баклтоне не пробивалась дальше границы округа, и ежечасные новости там состояли из местных историй — журналистского эквивалента тёплого обезжиренного молока, — зато музыка была лучшей: классика и современное кантри. Слушая, как Пэтси Клайн поёт «I Fall to Pieces», пока он едет сквозь дождь, будто символизирующий боль певицы, Вэнс Поттер не чувствовал ни малейшего неудобства. Напротив, его завораживала красота песни и бури, и он был благодарен за то, что его брак с Эдной выдержал столько лет и оказался таким благословением — после той глупости, которую он совершил всего через три года после свадьбы.

Миновав западную оконечность озера Сапфир, он свернул с общественной дороги на частную подъездную полосу, которая вела больше чем на милю к главному дому на ранчо. Когда он проехал две трети пути, фары погасли, двигатель заглох. Прежде чем пикап успел покатиться назад, он затянул ручник. Повернул ключ зажигания — но мотор не прокручивался.

Аккумулятор не сел. Пэтси Клайн всё ещё пела…

…а потом уже нет. Из радиоприёмника раздался зловещий голос:

— Ты паразит. Мор. Лжец. Обманщик. Грязь. Осквернитель Земли.

Сначала Вэнсу показалось, что по радио ловится не публичная трансляция, а чья-то частная связь — разговор двух людей, сцепившихся в яростной ссоре. Это заблуждение продержалось лишь миг.

— Ты ходишь в церковь и делаешь вид, будто веришь тому, чему она учит, но изменял жене с подавальщицей.

Единственный свет шёл от приборной панели, но Вэнсу Поттеру казалось, будто его пригвоздили к яростному свету Суда.

— Кто… кто это?

— Ты как все остальные — эгоист, жадина, способен на любые мерзости.

Нелепо, безумно Вэнс попытался оправдаться:

— Это было двадцать пять лет назад. Это случилось один раз. Это…

— Три раза, — прогремел обвинитель. — Это случилось трижды с той подавальщицей.

Трижды Вэнс нарушал свои клятвы — и всё в течение двух недель. В припадке раскаяния и стыда он положил этому конец. С тех пор он жил праведно — и находил эту жизнь такой наполненной, что не мог объяснить себе, зачем тогда, в те времена, сделал то, что сделал.

Как христианин, Вэнс считал себя чадом Божьим, но он был не меньше и сыном Норберта Поттера — человека, ставившего своим детям высокую планку, такую же, какую ставил себе, и жил по ней. Норберт был заслуженным морпехом США, вдохновляющим учителем английского, тренером по футболу, приводившим команду к победам, — и его любили не только дома, но и множество учеников и спортсменов, чьи жизни он обогатил. Изменив Эдне, Вэнс одновременно предал и отца; и это двойное предательство — хоть они о нём и не знали — так его унизило, что он уже не мог продолжать.

— Для экосистемы ты стоишь меньше таракана; бесполезный экземпляр, как и все остальные. Тебе лучше умереть.

В заглохшем пикапе, среди шума дождя и ночи, глубокой, как вечность, Вэнс подбирал слова, чтобы объяснить свой грех — не оправдаться, даже не извиниться, потому что извинения было бы недостаточно, — а спросить, какую епитимью должен понести, и молить о милости. Как бы он ни был ошеломлён голосом и тем знанием, которым тот обладал (о нарушении клятв, о котором даже Эдна никогда не узнала), Вэнс всё же понимал: абсурдно, чтобы Бог говорил с ним через автомобильное радио — да ещё с такой нечеловеческой, безбожной злобой. И хотя его заливало мучительное унижение, в нём поднимался гнев. Он знал про хакеров — как они захватывают твой компьютер, — но не знал, может ли кто-то из них перехватить пикап, заглушить двигатель и издеваться над тобой через радио… и зачем кому-то вообще это делать.

Угрожающий голос раскатывался по кабине:

— Как скоро придёт день, когда ты снова захочешь ту подавальщицу, когда захочешь то, что принадлежит твоей жене, когда ударишь её по голове и удержишь под водой в темноте лодочного сарая, и утопишь? Кого ты поработишь, изнасилуешь, убьёшь? Скольких расстреляешь из пулемёта и закопаешь в братских могилах? Сколько миллионов отравишь газом и сожжёшь?