— Ты нашёл нож Боуи? — спросила она.

— Нет, — сказал Колсон.

— GPS?

— Пока нет.

Оружия у неё, кроме гвоздя, который она выдрала из деревянного пола в церкви, не было; в правой руке она держала швейцарский армейский нож мальчишки — выдвинув затупившееся копьё-лезвие — и пыталась убедить себя, что при удачном стечении обстоятельств этого может хватить.

Если Оптайм — её судьба, если и вправду её пощадили тогда, когда погибла Октавия, чтобы она положила конец ужасам, которые творит этот безумец, — тогда судьба, или Бог, или что-то ещё должны были бы лучше вооружить её для нынешней задачи. Она верила: у мира есть смысл, он создан с целью; но тяжёлый опыт научил её и другому — нет никакого сценария, по которому разворачивается драма чьей-то жизни. Она и все прочие — актёры сложной импровизации с огромным, но непостижимым назначением; каждый пишет историю по своим желаниям, и каждый — во власти остальных. Она была благодарна за жизнь и давно смирилась с этой жёсткой правдой; но теперь, в отчаянный миг, её всё равно захлестнула злость — злость от того, что ей отпущены лишь швейцарский армейский нож и чёртов гвоздь.

— Колсон?

— Всё ещё ищу.

— Может, он зайдёт с заднего входа, — сказала она.

— Ага. И тогда мы трупы.

Офелия ещё не успела решить, через какой вход убийца вероятнее всего появится, как он возник на продуваемой ветром улице — дробовик двенадцатого калибра висел у него на левом плече. Он остановился, запрокинул голову и уставился в небо, словно его заворожило какое-то зрелище; раненый день проливал на поднятое лицо последние кровавые отблески.

Отступив на шаг от затуманенного временем стекла, она осмелилась сказать лишь сценическим шёпотом:

— Он здесь.

— Уходим, — сказал Колсон.

Оптайм всё так же стоял, глядя в небо, будто не замечал визжащего ветра, и на мгновение Офелии почудилось: она в безопасности лишь до тех пор, пока держит его в поле зрения; стоит ей отвернуться — и его уже не будет на улице, он может оказаться где угодно, повсюду, даже в задней комнате, поджидая, чтобы срезать их. Суеверный страх длился секунду-другую, прежде чем она отвернулась от окна и пересекла комнату к Колсону, который стоял в дверном проёме без двери, прикрывая пальцами линзу Tac Light так, что наружу вырывался только тонкий луч.

Следуя за мальчишкой из передней комнаты к двери, через которую они вошли, мимо штабелей запасов, она увидела: он несёт рюкзак. Снаружи она осторожно прикрыла дверь за ними и поспешила следом, пока он бежал по высокой траве к реке.

Добежав до берега, повернув на юг и продолжая двигаться, она сказала:

— Что ты делаешь? Куда ты идёшь?

— Мы с папой шли на север вдоль реки. Чуть дальше есть место, где можно перебраться на ту сторону.

— На ту — это куда? Прятаться в лесу?

— Я напихал кое-что в этот рюкзак.

— GPS?

— Нет. И нож Боуи тоже не нашёл. Карты маршрутов, компас, полдюжины энергетических батончиков. Мы сумеем выйти к помощи.

— Скоро стемнеет.

Он показал Tac Light, который успел выключить.

— У нас есть это — пока не сядут батарейки.

— Я не гёрл-скаут.

— А я не бой-скаут, но я знаю, как это делается.

Они вышли к месту переправы. Берег плавно спускался к полке у самой кромки воды. Дальше тянулся ряд плоских камней, лежавших достаточно близко друг к другу, чтобы по ним можно было пройти. Между камнями мчалась, пенясь, вода; но ярдах в ста ниже по течению струи становились спокойнее, и река лениво катилась дальше. Если она поскользнётся и упадёт, возможно, её не унесёт беспомощно вниз по реке — тонуть. Противоположный берег был футов в восемьдесят, а то и в сто.

Скорее чтобы успокоить себя, чем сообщить что-то Колсону, она сказала:

— Я умею плавать.

— Хорошо. Но ты не упадёшь. Раз плюнуть.

Он закинул рюкзак на плечо и подтянул ремень.

— Просто иди за мной и старайся делать как я. Всё будет нормально.

Первое звено этого природного моста лежало близко к берегу, и он легко шагнул с суши на камень.

Сердце так колотилось, что по краям зрения всё пульсировало; Офелия обернулась, чтобы взглянуть назад, на Зиппору. Надвигающаяся буря уже забрала две трети неба, а солнце скользнуло за горизонт. В редеющем свете мёртвый городок словно рос вверх, будто был наполовину утоплен в могиле и теперь какая-то злокачественная сила воскрешает его; темнеющие стены поднимались, как крепостные валы логова, где выводятся чудовища. Эшера Оптайма нигде не было видно.

— Давай, — позвал Колсон со второго камня, и она шагнула на первый.

Когда Эктор Альварес вкатил старенький пикап Studebaker на посыпанную гравием подъездную дорожку, Джоанна Чейз стояла позади Range Rover: ветер трепал волосы, руки были скрещены на груди. Уайатт сразу понял — случилось что-то ужасное. По её позе читались напряжение, мука, страх.

Она улыбнулась Эктору, обняла его и сказала, что прекрасно пообщалась с Джимми, что ей жаль, что она не приезжала раньше, что теперь больше не будет пропадать. Старик, похоже, поверил в её искренность, но Уайатт не верил ни единому слову. Джоанна обняла Эктора ещё раз и поцеловала в щёку.

За домом ротор ветряка крутился так быстро, что лопасти слились в один размытый диск, и ветер выл, будто живое существо, которое эти лезвия кромсало в клочья. Джоанна отвернулась от Эктора как раз в тот момент, когда три краснохвостых ястреба — они должны были прятаться от надвигающейся бури, дневные хищники, которые не охотятся в такой поздний час, — низко пронеслись над ними. Птиц, обычно изящных в полёте, швыряло в турбулентном воздухе, пока они не взмыли к ветряку. Одна за другой они врезались во вращающиеся лопасти, разлетаясь взрывами перьев, крови и костей.

Эктор уставился на это жуткое зрелище.

— Матерь Божья, что это такое?

— Раньше такого не бывало? — спросил Уайатт.

Эктор покачал головой.

— Ястреб — ни разу. Может, изредка какая-нибудь другая птица, так, одна время от времени, но не три. И чтоб прямо нарочно влетали — такого не видел. И надеюсь больше не увидеть.

Открывая переднюю пассажирскую дверь Range Rover, Джоанна взглянула на Уайатта так, словно говорила: Уматываем отсюда к чёрту.

Он сел за руль и завёл двигатель.

— Когда мы возвращались, четыре оленя перегородили обе полосы, и их не удавалось прогнать даже выстрелами. Я решил, что это он.

Джоанна сцепила руки на коленях, но Уайатт уже заметил, как они дрожат. Она побледнела и явно боялась, однако в лице стояла ярость — то ли гнев, то ли решимость, а может, и то и другое.

— Джоанна?

— Он хочет моей смерти, — сказала она. — Эти ястребы были не просто так — предупреждение. Нет, обещание.

— Джимми? Джимми хочет твоей смерти? Но ты же сказала…

— Не Джимми. Он никогда не был Джимми. Он использовал Джимми тогда, как использует животных и сейчас. Для него Джимми — всего лишь ещё одно животное: слабый ум, которым легко управлять, с голосовым аппаратом, позволяющим говорить, — чтобы он мог разговаривать со мной. Мой тайный друг никогда не был Джимми — и другом он мне никогда по-настоящему не был.

— Он? Использовал Джимми? О ком мы вообще говорим?

— Я не знаю, кто он, что он такое. Я не знаю ничего из того, что, как мне казалось, я знала о своём детстве. Он говорит, что отец убил мать из-за денег: ударил её по голове веслом и держал под водой, пока она не утонула. И это, чёрт возьми, звучит правдой, потому что кем бы он ни был, он не лжец. Мой тайный друг, — она произнесла это слово с ироническим оттенком, — мой заботливый друг был, так сказать, свидетелем убийства. Потом он использовал гризли, чтобы казнить моего отца: вспороть ему брюхо, разорвать на части и сожрать. «Справедливое возмездие, безличное пришествие рока праведного закона» — так он это назвал. Он мнит себя существом высшей добродетели, с некой великой моральной целью, над всеми нами; говорит, что всегда поступал правильно; говорит, что по самой своей природе он просто должен поступать правильно. Даже двадцать четыре года назад он, должно быть, был мегаломаньяком, но теперь он куда хуже, Уайатт. Он бешено осуждает всех, параноик, кипит ненавистью — такой, какой, я не верю, что он испытывал, когда я была маленькой. И он так могуществен — ты даже не представляешь. Могуществен и скрытен, его местонахождение непостижимо.