— Доброе утро, господа. Я из Управления по охране исторического наследия Монтаны. Если вы пришли сюда пешком, чтобы осмотреть наш маленький городок, боюсь, вам придётся держаться подальше от зданий — смотреть только с улицы. Мы будем восстанавливать Зиппору, и нам не нужно, чтобы строения пострадали ещё больше, чем уже пострадали.

Пока мужчина спускался по трём ступенькам веранды на улицу, отец сказал:

— Идёт проект по восстановлению… такого незначительного места?

— Для нас значимо любое место, мистер…?

— Филдинг, — сказал отец. — Доктор Стивен Филдинг. Государственный университет в Биллингсе, кафедра истории. Удивлён слышать, что законодательное собрание в Хелене смогло наскрести деньги на такое.

— Я Эшер Оптайм.

Высокий мужчина протянул правую руку; они пожали друг другу руки, и он спросил:

— Есть ли, доктор Филдинг, какие-то забытые объекты той эпохи, которые, по-вашему, заслуживают приоритета перед Зиппорой?

— Не знаю. Может быть. Надо подумать. Я просто рад слышать, что нашим политикам вообще есть дело до сохранения хоть чего-то. Это мой сын, Колсон.

Рукопожатие Оптайма оказалось крепким и сухим, когда он пожал руку Колсону.

Глаза у него были зелёные, как бутылочное стекло. Хотя Колсон не пил алкоголь, а текила, насколько он знал, не бывает в зелёных бутылках, что-то в этих глазах напомнило ему о некоторых традиционных марках мексиканской текилы, где на дне бутылки лежит маленький скрученный червячок. Было совершенно странно, что такая мысль вообще пришла ему в голову.

— Ну что ж, сэр, — сказал Оптайм отцу Колсона, — если у вас есть обоснованные соображения о других местах, которые стоит восстанавливать, не стесняйтесь связаться со мной. Давайте я дам вам свою визитку.

Мужчина потянулся назад за бумажником, но пистолет, должно быть, был засунут за пояс на пояснице — потому что именно его он и вытащил. Он выстрелил дважды, в упор, в голову. В брызгах крови — но не только крови — отец Колсона, его единственный отец, его один-единственный отец, рухнул навзничь и лёг лицом вверх… только это уже было не лицо отца: оно стало сломанным, перекошенным, ужасным. Колсон отвёл взгляд — прямо в чёрное жерло пистолета.

Из лодочного гаража Уайатт направился к конюшням — их было четыре, по десять стойл в каждой. Это были крепкие дощатые строения, выкрашенные в белый, с крышами из красной керамической черепицы и с электрическим отоплением на зиму.

Лошади, принадлежавшие прежнему владельцу, давно исчезли, хотя Лиам и Линдси О’Хара со временем собирались купить четыре или пять покладистых кобыл — не для разведения, а лишь затем, чтобы они и их дети могли вместе учиться верховой езде.

Стойла были вычищены. Полудверцы везде аккуратно закрыты. В воздухе тонко пахло соломой, утрамбованной землёй пола и — едва ощутимо — чем-то вроде конской растирки, когда-то пролитой здесь и пропитавшей грунт.

Он не встретил ничего странного, ничего угрожающего — и всё же чувствовал, что за ним наблюдают.

В пятикомнатном бунгало, где при каждом из прежних владельцев жил управляющий ранчо, он не нашёл ничего примечательного — кроме крыс. Он их не видел, но слышал, как они семенят по балкам и настилу на чердаке. Дом пустовал уже несколько месяцев, и грызуны обосновались здесь. Когда он впервые вошёл, они были тихи; однако по мере того как он рыскал по комнатам, сам не зная, что ищет, они становились всё более возбуждёнными. Казалось, с каждой минутой их становилось больше — словно они созывали своих сородичей с полей и гнали их вверх по стенам, чтобы те носились над головой в неестественном исступлении, с какой-то целью, которую он не мог даже вообразить.

Из квадратного люка в потолке коридора — два фута на два фута — свисал шнур, давая доступ в пространство наверху. Когда шум стал ещё более бешеным, но в нём не было ни писка грызунов, Уайатт задумался, не поселилось ли там наверху что-то иное, не крысы. Он подумал, не опустить ли складную лестницу люка и не подняться ли туда, посмотреть.

Вредители его не пугали. Грызун — всего лишь ещё одно млекопитающее, и даже целая орда их не так страшна, как любая одна-единственная бесхвостая человеческая крыса.

Он потянулся вверх и ухватился за жёлтую пластиковую рукоятку на шнуре. Замер.

Нарастающий шум на чердаке, казалось, сосредоточился прямо над ним. Люк тихо поскрипывал и дребезжал в раме. Если крысы в большом количестве собрались на пружинной лестнице, они посыплются на него, когда секции ступеней разложатся до пола коридора.

Интуиция подсказывала осторожность. Он был один на ранчо. Вместо того чтобы заниматься этим сейчас, разумнее было бы позвонить Вэнсу Поттеру, чтобы они осмотрели чердак вместе. Крысы, конечно, всего лишь ещё одно млекопитающее; однако они переносят болезни.

К тому же всё, что кишело на чердаке, должно было как-то быть связано со светлячками и с тем, что вторглось в лодочный гараж. Он не понимал этого места, не знал, какая сила оживляет его, какое присутствие здесь властвует, почему Природа, казалось, осознаёт его существование и почему она, похоже, стягивает против него своих созданий. Пока у него не появится хотя бы призрачная теория, ему нужно действовать осторожно.

Когда он вышел наружу и запер за собой дверь, солнце жгло в зените, и пустынность огромного ландшафта, который оно заливало светом, тревожила его. Эти места лежали почти у западной оконечности той части Монтаны, которую не зря называют «Страной Большого Неба». Небеса, синие, как пламя газовой горелки, пугали — они были страшнее, чем бескрайняя земля внизу. Не меньше, чем когда небо тёмное и усеяно звёздами за триллионы миль, дневное давило на него доказательством бесконечности; оно внушало страх — хоть он и считал его ошибочным, — что он ничтожен и что ни один когда-либо родившийся мужчина или женщина не имеют значения в океане времени и пространства без берегов.

Вдруг, хотя он только что вышел, ему захотелось — нужно было — снова оказаться в стенах дома, в безопасности комнаты, очерченной стенами. Хотя до ужина он никогда не пил, сейчас ему хотелось глотка — тепла виски, чтобы разогнать холод, который пронзал глубже плоти и костей, который ледяной крупой шёл по его душе. Он был человеком без семьи: родители оказались парой жестоких хищников, с которыми он так и не смог себя соотнести иначе, как с тем, кто по велению совести довёл их до гибели. Отношения, которые могли бы привести к браку, ускользнули от него. Он был один — обречённый на занятую профессиональную жизнь и на частную жизнь в одиночестве, привыкший к одиночеству, но не примирившийся с ним. И всё же сейчас, в этой необитаемой беспредельности, он вдохнул пустоту, впитал её каждой порой — и сердце тяжело стучало от страха перед собственной судьбой.

Он направился к главному дому. Пересекая асфальтовую дорожку, он услышал глухой гром. Хотя небо оставалось безоблачным, он поднял взгляд вверх, потом посмотрел на далёкие фиолетовые горы на западе. Раскаты нарастали. Под ногами почувствовалась дрожь, и он перевёл взгляд на восток. Увидев источник звука, он на мгновение застыл, поражённый, — а затем, охваченный ощущением неминуемой опасности, сорвался на бег.

Колсон Филдинг оцепенел от потрясения. Отец лежал мёртвый на земле, и Колсона должно было бы сразить горе, но вместо этого он весь до конца был отдан ужасу, глядя в дуло пистолета. Два выстрела всё ещё эхом отдавались в памяти — эхом и эхом, — так что поначалу он даже не слышал, что убийца ему говорит. Медленно Колсон перевёл внимание с единственного чёрного глаза пистолета на бутылочно-зелёные глаза Эшера Оптайма — и это было похоже на встречу со взглядом робота. Лицо убийцы оставалось пустым: ни тени злости, ни следа злорадной улыбки, — словно убить отца Колсона для него ничего не значило, значило меньше, чем раздавить муравья.