Нечто хотело причинить девочке боль. Джимми никогда не хотел причинить боль никому, но когда Нечто было внутри него, Джимми понимал, как это — хотеть причинить боль, потому что чувствовал чуть-чуть того, что чувствовало Нечто. Ему было страшно это чувствовать.

Он не знал, что Нечто заставит его сделать больно Отцу, — пока это не началось. Это длилось недолго, и это было хорошо, но была кровь, а кровь — это никогда не хорошо. Отец лежал на полу, не двигаясь, просто смотрел, и глаза у него были очень широко раскрыты.

Нечто было так зло, что Джимми стало дурно и показалось, будто его сейчас вырвет, — но не вырвало. Джимми почти никогда не злился, а когда злился, то всегда злился на себя. Иногда он злился на себя за то, что он глупый и не может перестать быть глупым.

Отец всё ещё лежал на полу и смотрел в ничто, которое Джимми не видел, смотрел в потолок, смотрел так, будто там ползёт какой-то жук, но там не было никакого жука. И тогда Нечто ушло и больше не было в Джимми.

Он стоял над Отцом и не знал, что делать. Он положил нож на столешницу. Он ждал. Отец не издавал никаких звуков, будто ему больно. Он вроде как отдыхал. Но глаза у него были открыты.

Джимми издал звук, из-за которого люди всегда спрашивали, что случилось, — но Отец не спросил. Джимми издал этот звук ещё раз. Отец молчал.

Просто подожди и посмотри. Иногда, когда ты не понимаешь, что происходит, лучшее, что можно сделать, — подождать. Тогда то, что происходит, перестанет происходить, и ты будешь знать, что делать. По крайней мере иногда ты будешь знать.

Он подошёл к столу и сел на стул, но ничего не произошло — он только проголодался. Он проголодался так сильно, что пошёл к холодному ящику, где держали еду.

Некоторые вещи, которые он ел, готовил Отец — Отец умел готовить хорошо, — а некоторые не надо было готовить. Джимми не умел готовить.

Поэтому сначала он взял баллончик, который, если нажать сверху как надо, выбрасывал холодный пушистый крем. Он сунул отверстие в рот и нажал как надо — и рот наполнился сладким холодным пушистым кремом. Это было вкусно. Он сделал так несколько раз, но этого было мало.

Там была ванночка шоколадного мороженого. Она была наполовину пустая, но мороженого всё равно было много. Он работал ложкой, и это было вкусно. Потом он съел хлеба. Хлеб был не такой вкусный, как мороженое, но теперь он был сыт.

Он пошёл посмотреть на Отца. Ничего не происходило.

Иногда люди уходили, и другие люди говорили, что они ушли к Богу. Бог был кто-то хороший, хотя Джимми не знал, кто. Там, где Бог, наверное, хорошо, потому что никто не возвращался обратно так, как девочка вернулась недавно.

Отец всё ещё был здесь, но, может, как-то так получилось, что он ушёл к Богу. От этого Джимми стало грустно. Он снова подошёл к столу, сел на стул — и пошли слёзы.

Слёзы длились недолго, потому что грусть превратилась в страх. Если Отец не вернётся, Джимми останется один. Он не знал, как быть одному.

Ему нужен был кто-то рядом — кто-то, кто умеет делать все те вещи, которые Джимми не умел. Кто-то, кто не будет злым к нему.

Давным-давно девочка никогда не была злой к нему. И недавно она тоже не была злой к нему. Она злилась на Нечто, которое было в нём, потому что Нечто было злым к ней.

Он подошёл к коробке, которая висела на стене. Отец пользовался ею, чтобы разговаривать с людьми далеко-далеко. Но Джимми не умел ею пользоваться. И он не мог говорить.

Нет, подожди. Он говорил, когда Нечто пользовалось им. Если бы он подумал как следует, как Нечто заставляло его говорить, может быть, он смог бы заставить говорить себя сам.

Он стоял у коробки на стене и думал очень сильно. Он всё равно не мог говорить. Но когда он думал так сильно, ему казалось, что когда Нечто было в нём, а потом уходило, он чуть-чуть менялся. Самую малость. Крошечку. Он помнил: так было и давным-давно, когда здесь жила девочка и Нечто входило в Джимми каждый день, и Джимми медленно менялся внутри, медленно начинал больше думать и больше чувствовать. Значит, хоть он никогда и не мог заставить себя говорить, может быть, Нечто научило его, как. Если бы только он мог вспомнить — как. Если бы только.

Через какое-то время он снова пошёл посмотреть на Отца.

Потом он подошёл к входной двери, открыл её и вышел на ветер. Вокруг была темнота, но темнота его не пугала. Его пугало одиночество. Он вышел на дорогу.

Свет вспыхнул из ниоткуда, и он поднял голову, и небо загрохотало. Он не боялся неба. Небо никогда не делало ему больно.

Он не знал, куда идёт. А потом — узнал.

Ветер шуршал в кронах, а крупные ветви поскрипывали, словно их сколотили кое-как, на слабых соединениях. На них сыпалась мёртвая хвоя и прочий лесной сор, и со всех сторон поднимался приятный запах прелых лесных плодов и подстилки.

Колсон пользовался Tac Light куда экономнее, чем хотелось бы Офелии, но она понимала, почему он старается пройти как можно дальше в темноте. Он лишь слегка опасался, что батарейки не выдержат, и ещё меньше его заботило, что луч может привлечь Оптайма. Он хотел сохранить ночное зрение до тех пор, пока они не выйдут на самую высокую часть тропы, где опора под ногами становится коварнее и где падение может обернуться катастрофой, где фонарь, скорее всего, окажется действительно необходим.

Несмотря на скудный остаточный свет, Офелия не была слепа. Привыкшие к темноте глаза будто бы обостряли прочие чувства, и она сохраняла достаточное ощущение пространства — интуитивно чувствовала в сумрачных рядах деревьев нечто вроде призрачного леса, растущего в какой-то земле за пределами смерти.

Колсон включал свет лишь на мгновение: быстро глянуть в карту троп, прочитать компас или осветить дорогу впереди, когда казалось, что они должны уже подбираться к ориентиру. Когда тропа разветвлялась, им помогали скальные выступы, неповторимые сочетания деревьев — если у тебя есть натренированный глаз, чтобы их читать, — поляны, у каждой свои приметы; попадались небольшие пирамидки из камней, оставленные прежними туристами, а также реже — и куда более мрачные — каменные курганы, которые уже полтора века и дольше отмечали могилы безымянных горцев; иногда на верхнем камне был высечен крест, но имени не было никогда.

Вдали от популярных маршрутов это была тропа не для толп, но Колсон, казалось, был уверен, что они смогут выбраться из леса на открытую местность, где идти будет куда легче. Именно по этой тропе его отец собирался вернуться в Баклтон, где они оставили внедорожник. Перед тем как они несколько дней назад отправились в путь, Колсон изучал карту до тех пор, пока не выучил её наизусть.

Поначалу, хоть ночь уже и наступила, идти было легко: среди в основном тсуг и кедров попадались отдельные сосны, тропа была широкой и не слишком крутой. Но с высотой хвойные начали доминировать и росли всё гуще. Время от времени низкие ветви приходилось отводить, выставляя перед лицом руку.

Колсон сказал, что у любого леса есть районы так же, как у любого городка, хотя Офелии всё вокруг казалось одной сплошной глушью с обескураживающим однообразием лабиринта. Колсон говорил, что чужакам вроде них полезно от района к району объявлять о своём присутствии, чтобы никакая пума или сварливый медведь не оказался застигнут врасплох. Неопытные туристы обычно считают, что самый умный способ избежать крупных хищников — пройти через дикую местность как можно тише. Но пумам и гризли неестественно выслеживать людей; напротив, инстинкт велит им бежать от таких незваных гостей. Однако если зверя напугать неожиданностью, он куда чаще становится агрессивным и нападает. Поэтому мальчик время от времени хлопал в ладони, а потом громко ухал, пугая жителей района, заставляя их поскорее убираться в укрытие.

Они поднимались по извилистой оленьей тропе к гребню, где деревья по обе стороны отступили, открыв низкое небо. В глубине облаков забилась первая молния, и гром зарычал.