Он не мог поделиться этой недоброй мыслью с отцом Джимми, поэтому сказал:

— Просто угроза моему клиенту серьёзная, вот я и настораживаюсь на всякую странность.

— Джоанне тоже как-то угрожали?

— Нет, нет. Просто… — ему пришла в голову подходящая ложь. — Она знает историю дома. Мы подумали, что она может помочь. А когда приехала, захотела повидать вас и Джимми. Понимаете, я не вправе обсуждать дела клиента и то, в чём состоит угроза.

— И не надо. Мне и своих проблем хватает.

Как по команде, все четверо высоко подняли головы; уши дёрнулись. И они сорвались с места — с дороги, в траву.

В левой руке Эшер Оптайм держит дробовик 12-го калибра, когда-то принадлежавший доктору Стивену Филдингу; ствол задран в небо. Правой рукой он делает селфи на небольшую цифровую камеру, которой документирует своё путешествие для потомков. Он стоит рядом со щитом у въезда в заброшенный городок, на котором ещё различимо выцветшее слово «ЗИППОРА».

Поздний послеобеденный свет драматичен, и Эшер исключительно фотогеничен; следовательно, этот снимок станет превосходным дополнением к фотоархиву, который будет приложен к его манифесту, способному изменить мир. Он, возможно, никогда бы и не взялся за этот эпический труд, не будь он по-настоящему красив. Люди до такой степени поверхностны, что отдаются великому делу целиком только тогда, когда вождь — внушительная, романтическая фигура. Ведомый мужчиной самой обыкновенной наружности, этот крестовый поход непременно провалился бы; но у него есть лицо, глаза, волосы, стать, звериная грация того, кому суждено победить.

Символика того, что он стоит здесь с дробовиком историка, глубоко повлияет на просветлённых апостолов, которые в итоге пойдут за ним в его миссии. Он — революционер, какого ещё не было, ибо восстаёт не просто против политической системы или правящего класса, а против всего человечества — и не только против человечества, но против всей человеческой истории. Убить одного историка — важный шаг к тому, чтобы перебить их всех. Ксанфус Толлер — прекрасный наставник, но как революционер он недостаточен, потому что его устроит, если на истребление человечества уйдёт сто лет — двести, да хоть больше. Эшер намерен вдохновить пылкие легионы более нетерпеливых и агрессивных истинно верующих. Существует множество инструментов, с помощью которых преданные делу агенты всеобщего геноцида могут добиться своей цели: пандемии, заражение продовольственных цепочек, нервно-паралитический газ…

Он убирает камеру в карман, отходит от щита и наводит дробовик на название городка. Оружие заряжено пулями, не картечью. Отдача едва не сбивает его с ног; приклад бьёт в плечо, а выстрел гулко разносится по деревьям, словно рёв семиглавого дракона, возвещающего Армагеддон. Часть щита и так отсутствует. В ушах звенит — он выжимает второй выстрел. Не осталось ни одной буквы, кроме Z.

Он вскидывает дробовик и достаёт камеру, чтобы сделать ещё одно селфи на фоне щита. Ему кажется значимым, что после стрельбы уцелела только Z. Z — это математический символ, обозначающий неизвестную величину. Пока что, когда манифест Эшера ещё не завершён, его не признают тем монументальным деятелем, которым он станет. Для остального мира он пока — неизвестная величина, но ненадолго.

Когда его манифест будет обнародован и его завещательный некрополь докажет праведность его решимости, у него появятся пылкие последователи, но появятся и враги — осквернители Земли, намеренные остановить его. В какой-то момент ему, возможно, придётся уйти в подполье. Если однажды ему понадобится nom de guerre, то что-то столь же суровое, как Z, — в самый раз для вождя величайшей и последней революции: рубленое имя, похожее на резаный штрих, имя, в котором слышатся сила и тайна.

Теперь в патроннике дробовика — патрон, а в трёхзарядном магазине — ещё один. У мёртвого историка в рюкзаке было три запасных патрона. Эшер заряжает в магазин два.

Ему следовало привезти такое оружие в Зиппору ещё тогда, когда он впервые решил писать свой манифест. Пистолет служил ему верой и правдой; но мощь дробовика — особое упоение.

Из двух пленников в церкви, скорее всего, первым потеряет надежду Колсон — потому что он молод и измучен горем, а Офелия — та ещё крепкая стерва. Если дух мальчишки умрёт в отчаянии, подготовив его к смерти тела, то, возможно, и Офелия впадёт в безнадёжность, если ей придётся смотреть, как юный Колсон получает пулю из этого дробовика в лицо в упор.

Выбравшись из церкви, Колсон увидел, как река извивается серебряной змеёй бесконечной длины. Они с отцом вышли к этому городку, следуя вдоль её русла. Его тянуло к воде — броситься в быстрый поток, удержаться на поверхности и позволить течению унести его вниз по реке и прочь — куда угодно; куда именно не важно, лишь бы там не было Эшера Оптайма. Колсону было стыдно этого желания, но оно было почти неодолимым; он мог бы поддаться ему, если бы Офелия Пул не схватила его за руку.

— Надо осмотреть это место, — прошептала она, — найти, где он. Или, может, ключи от Land Rover лежат внутри.

— Их там не будет.

— Они должны быть где-то.

Свет терял цену, переходя от золота к меди, и обманывал глаз почти так же, как длинные тени. Колсон следовал за Офелией, торопясь перебежками от одного укрытия к другому: река справа, спины зданий слева, — к Land Rover, который стоял возле салуна.

Шаг за шагом Колсон чувствовал на себе взгляд. Ему чудилось — или он и впрямь ощущал, — что у зеленоглазого наблюдателя палец уже лёг на спусковой крючок пистолета.

В крепнущем ветре мёртвый городок дребезжал, скрипел, стонал, шептался и бормотал, подражая жизни, так что можно было поверить: далёкий грохот падающих кирпичей, когда он раздался, мог и не привлечь внимания Оптайма.

Land Rover оказался заперт.

У задней стены салуна окна были заколочены. В одну растрескавшуюся, выветренную дверную створку вставили новую коробку — с современными петлями и нажимной ручкой.

Колсону не хотелось, чтобы Офелия её открывала. Но если она и не была бесстрашной, то по крайней мере была смелой. Она потянула за ручку: дверь не была заперта — и она открыла её.

За порогом лежала тьма — такая густая, словно там хранилась грядущая ночь и ждала часа выйти наружу. Поскольку Колсон и Офелия стояли на фоне угасающего дня, со стороны Оптайма должна была последовать немедленная реакция, если бы он поджидал внутри.

Офелия прикрыла Tac Light ладонью и включила его. Осторожно переступила порог. Колсон пошёл следом, закрыл за собой дверь и шагнул в заднюю комнату, где, очевидно, маньяк держал припасы. С первого взгляда — ничего, что могло бы им пригодиться.

Дверной проём без двери вёл в ещё одну тьму — туда, где когда-то был общий зал салуна.

Подходя к проёму, Офелия прошептала:

— Его здесь нет. Светился бы газовый фонарь.

Колсон подумал: будь она уверена, что Оптайм ушёл, она бы не шептала. И всё же он держался у неё за спиной.

Бар по-прежнему был на месте — тот самый, из-за которого Эзра Энок Филдинг разливал пиво P. H. Best и более крепкий алкоголь, пока в другом конце комнаты пьяные игроки жульничали друг у друга в покере и порой кончали тем, что их убивали выстрелом. Во время эпидемии оспы здание реквизировали под лазарет. Колсон мог бы решить, что ощущение угрозы, залившее помещение, ему просто мерещится, но подозревал: оно реально. Здесь умерло много людей — либо от насилия, либо от болезни. Если духи мёртвых способны держаться за место — в этом он не был уверен, — то этот дом мог быть населён не одной парой озлобленных призраков, которые, явись они, имели бы жуткие огнестрельные раны или были бы покрыты оспенной сыпью из гнойных пузырей.

На грубо сколоченном козловом столе стоял газовый фонарь — сейчас не горевший. Рюкзаки Колсона и его отца висели на ремнях на спинках двух стульев, а значительная часть содержимого была разложена по дощатой столешнице. В этом контексте, выхваченном прикрытым лучом Tac Light, знакомые вещи выглядели чужими, даже загадочными — почти как артефакты инопланетной цивилизации.