— Да. Чую.

— Его чёртов некрополь, гниёт у нас под ногами. Свидетельство его величия. У нас будет один шанс застать эту мразь врасплох — один, и то если шанс вообще есть. Ты это понимаешь?

— Ну… наверное.

— «Наверное»?

— Да. Ладно. Понимаю. Я тоже его ненавижу.

— Выберемся отсюда — и я прикончу эту мразь. Потом сможем позвонить в Центр экстренного реагирования в Техасе.

— И как ты собираешься его убить?

Царапанье лезвия. Сухой, сыпучий звук — крошки раствора сыпались на пол.

Наконец она сказала:

— Допустим, мы выберемся отсюда — к тому времени уже стемнеет. Ты уйдёшь в ближайший лес и спрячешься. Я возьму нож — если от него к тому времени вообще что-нибудь останется. Может, смогу достать его, пока он спит.

Колсон сказал:

— Это не тот нож, чтобы кого-то убивать. Даже если он в идеальном состоянии, лезвия слишком короткие.

— Сработает, если перережу сонную артерию. Или если он будет спать — тогда ткну в глаз, отберу у него пистолет и прикончу из него.

— Ты что, Джейн Хоук, что ли?

— А кто такая Джейн Хоук?

— Такая крутая одиночка — агент ФБР — в романах, которые любит моя мама. Но даже если бы ты была Джейн Хоук, всё равно не выйдет так, как ты говоришь. Никогда.

— Тогда найду другой способ. А ты просто спрячься в лесу — и я найду другой способ.

От их копания кирпич, похоже, разболтался. Он усерднее поддел его и сказал:

— Я никогда не встречал такой девчонки, как ты.

— Я уже не просто девчонка, Колсон. Я почти могу поверить, что ею никогда и не была.

— Да, ты взрослая. Я понял. Но я не могу просто спрятаться в лесу и оставить всё тебе.

— Я не позволю тебе делать ничего другого.

— Ты назвала меня малышом. Я видел, как он… как он убил моего папу. Я больше не малыш.

— Милый, тебе тринадцать. Ты же сказал — тринадцать?

— Ну да, но теперь я — мужчина в своей семье. Только не говори, что это звучит глупо.

Ему было стыдно слышать, как чуть дрогнул голос.

— Даже не вздумай мне так сказать.

После паузы она сказала:

— Я не позволю тебе помогать мне убивать человека. Я не вложу тебе в голову такую память на всю оставшуюся жизнь.

— Я не буду просто прятаться в лесу, — упрямо сказал он.

Спустя долгое время после Эдема, когда каждая тень символизирует неизбежную смерть существа, которое её отбрасывает, когда хаос каскадами обрушивается на наши падшие дни, некогда совершенная Природа остаётся прекрасной даже в своём несовершенстве — хоть и разделяет с человечеством вкус к извращённости, в которой отражается жестокость того, кто её развратил. Она насмехается над своими жертвами уродствами — иногда телесными, иногда умственными. Тех, кого она проклинает, она, кажется, мучает лишь затем, чтобы сеять отчаяние в мире, отчаянно нуждающемся в надежде.

Ещё прошлой ночью Джоанне снился Джимми Два Глаза — сон, наполовину слепленный из воспоминаний; но она не была готова к тому, какое впечатление произведёт на неё его облик здесь, в бодрствующей реальности. Невинным ребёнком в волшебной среде «Шелеста ив» она считала мир своей площадкой. Тогда она ещё не осознавала существования зла — и потому не боялась ничего, даже странного до степени подлинной, глубокой чуждости. И если мальчик из сна действительно был Джимми — таким, каким он выглядел в детстве, — он был гротескным, но не пугающим; однако двадцать четыре года сточили сладость его сломанного лица и вырезали из него чудовищную маску.

Он обмяк в большом мягком кресле, сгорбившись так, что его перекошенная голова подавалась вперёд. Выдающийся нос вырос крючком — как у ведьмы из сказки. Глаза сильнее, чем в детстве, утонули под надбровьем. Уставившись на свои небольшие ладони, лежавшие на коленях тыльной стороной вверх, он безостановочно, без слов, что-то бормотал.

Джоанна остановилась в нескольких шагах от него, не решаясь подойти, но собственная нерешительность устыдила её — особенно потому, что Эктор мог уловить её тревогу. Время оказалось к Джимми не милосерднее, чем Природа; но он наверняка оставался той же безобидной душой, какой был всегда. У него не было способности к злу, не было причины причинять ей вред.

Перед креслом стояла мягкая скамеечка для ног. Джоанна села на неё и сказала:

— Джимми? Это я. Джоанна. Джоджо. Ты помнишь?

Он словно не замечал её: подбородок прижат к груди — и он продолжал бормотать себе под нос, как тролль, вспоминающий деяния, совершённые в тёмных, мокрых пещерах.

Она наклонилась вперёд, сперва неуверенно протянула руку, а потом уже решительно взяла одну из его ладоней — тёплую, сухую, безвольную.

— Мне приснился сон про тебя, Джимми. Сначала медведь, потом два оленя провели меня через поля и лес — прямо к тебе, в яблоневый сад. Во сне ты попросил меня прийти, помочь тебе, и вот я здесь.

Он перестал бормотать, но головы не поднял.

Сжав его ладонь между обеими своими, она сказала:

— Все эти животные… Когда я была девочкой, это было так волшебно. Ты казался волшебным.

Наконец он оторвал подбородок от груди. Из глубины под надбровьем из неправильной кости показались глаза: левый — ясный, голубой, правый — тёмный, налитый кровью и посаженный выше другого. Хотя в детстве его взгляд, по-видимому, её никогда не тревожил, сейчас она едва не отшатнулась. Сердце забилось сильнее, чаще. Если она позволит этому внезапному страху проявиться, то оскорбит Эктора — а то и самого Джимми; и она подавила его, мягко сжала его руку, словно успокаивая своего тайного друга и подтверждая: её привязанность никуда не делась.

Не поворачивая головы, он украдкой бросил взгляд на отца, на Уайатта Райдера — и снова вперился в Джоанну. Его вялая ладонь напряглась и сжала одну из её рук.

Она поняла это так: Джимми хочет говорить без свидетелей — только она и он.

— У меня здесь всё в порядке, — сказала она Уайатту. — Нам с Джимми есть что вспомнить.

Потом она повернулась к Эктору:

— Когда мы приехали, Уайатт всё восхищался вашим пикапом Studebaker. Думаю, он с радостью на него посмотрит.

— Красавица, — сказал Уайатт.

Эктор широко улыбнулся.

— Я увидел её на подъездной дорожке у дома, где была распродажа, сорок лет назад. Ей нужна была помощь. Всю механику я сделал сам, потом разобрал её и отправил детали на покраску — чтобы прокрасили все уголки, трещины, тыльные стороны.

Когда мужчины вышли из комнаты и через дом удалились, Джоанна снова сосредоточилась на Джимми. Из-за того, что глаза у него были посажены неровно, трудно было поймать оба ствола его взгляда. Поэтому — и не только поэтому — она смотрела в тот глаз, что был ясным, голубым и жутковатым, как стеклянный глаз у куклы.

Мужские голоса становились всё тише. Входная дверь глухо хлопнула.

В наступившей тишине, здесь, в глубине дома, тик-тик-тик ротора ветряка напомнил Джоанне штырьки на колесе фортуны в казино, которые постукивают, проходя мимо указателя, решающего судьбу ставки игрока.

Она ждала, чтобы Джимми заговорил первым. Он молчал, поэтому она сказала:

— Во сне ты говорил, что ты в тёмном месте… потерялся.

Он не ответил. Зрачок его голубого глаза был распахнут, стараясь впитать тот жалкий свет, который давала лампа в затемнённой комнате. Казалось, это был не просто зрачок, но и чёрная дыра — с напряжённым гравитационным полем схлопнувшейся звезды, — в которую её могло затянуть беспомощно, пока она не обнаружит себя вылетевшей из этой вселенной в другую, куда более странную.

Ей не понравилась дрожь в собственном голосе, когда она сказала:

— Во сне ты сказал: «Пожалуйста, приди и помоги мне». И теперь я здесь.

Внутри её обхватывающих двух ладоней его рука сжалась в кулак, но он по-прежнему не произнёс ни слова.

— Тот звонок, который я получила… голос был женский. Она назвала меня Джоджо и сказала, что её закручивает в Бедлам. Сказала: «Пожалуйста, приди и помоги мне». Ты её знаешь, Джимми?