Насколько он сумел установить, первые жители заявили права на эту землю примерно в 1860 году. Поселение, которое так и не получило официального статуса города, было оставлено последними жителями в конце 1890-х. Эшер не может не впечатлиться качеством их каменной кладки и плотницкой работы: будь их мастерство хоть немного хуже — не стояло бы вообще ничего. Они использовали местный камень и тяжёлые брёвна, соединяя их безупречной вязкой. Во всём, что они строили, заметна преданность делу — и он задаётся вопросом, не были ли они членами какой-нибудь религиозной секты.

У въезда в поселение он обнаружил выветренную доску, замурованную в лицевую сторону каменного постамента. В дереве были выжжены семь букв. Он считает, что это название места: Зиппора. В один из выездов за припасами в ближайший городок — более чем в тринадцати милях отсюда — он разыскал это слово и узнал, что так звали жену Моисея. Это открытие, вместе с тем, что самое внушительное здание в поселении — каменная церковь, похоже, подтверждает его догадку.

Однако здесь есть и салун — и во время его первого обхода он пел множеством голосов, когда ветер был силён и просеивался сквозь щели, прежде чем Эшер занялся ремонтом. Зачем городку религиозных людей понадобилось бы одобрять такое гнездо порока? Этот вопрос забавляет Эшера, хотя он не тратит на него ни минуты. Он не удивлён, что поселенцы были лицемерами: по его мнению, все люди — лицемеры, он один — исключение.

Город-призрак.

Такое место не только способствует делу, которое он намерен совершить, но и обладает правильной символикой. Его цель — сделать так, чтобы Земля от полюса до полюса превратилась в собрание городов-призраков и городов-призраков покрупнее, в планету, где ни одно человеческое присутствие не нарушает покой ни одного континента и не выходит ни под одним парусом ни в одно море.

Здесь, в этом месте, начнётся конец.

Нет. Конец уже начался. Четверо мертвы, и ещё одна ждёт смерти.

Пройдя улицу до конца, Эшер возвращается к салуну — он в самом сердце поселения. Выветренные стены из древесины, посеребрённой временем, мягко светятся отражённым лунным сиянием, и здание кажется серым призраком. Большинство окон выбито и изнутри заколочено досками; другие затянуты пылью, словно глаза, помутневшие от катаракты.

Найдя Зиппору второго апреля, Эшер целый месяц возил сюда припасы и приводил салун в порядок, готовя его к грядущей зиме. Тридцать четыре большие тубы герметика, несколько рулонов утеплителя и множество листов пластика — и он изгнал ветер, который десятилетиями гулял здесь беспрепятственно. Он установил чугунную буржуйку, чтобы было тепло, и бензопилой нарезал запас дров из сухостоя в лесу.

Снаружи салун выглядит так же, как в первый день, когда он на него наткнулся. Внутри — скромное, но уютное жилое пространство: кресло и пуфик. Два прямоспинных стула стоят у простого стола из досок, который он сделал сам; за этим столом он может есть и каждый день часами писать манифест, который изменит мир и положит конец человеческой истории.

Офелия будет там, где он её оставил: сидеть на полу, руки стянуты впереди пластиковыми стяжками. На шее — цепь с навесным замком; она приковывает её к стойке в стене.

Он поднимается на две ступеньки широкой веранды. Подходя к входной двери, он ожидает услышать тихие всхлипы Офелии. Рано или поздно они все начинают плакать — мужчины так же, как женщины. Если когда-нибудь Эшер похитит других, кто постарается встретить судьбу без слёз, с мужеством, он применит любые методы, какие потребуются, чтобы сломить их решимость. Они не должны идти к смерти с иллюзией, будто смерть что-то значит. Он намерен заставить их понять: они — ничто, и они не значат ничего. Ему нужно, чтобы они умерли дважды — сначала пережили смерть духа, и лишь затем смерть тела. Этим путём должно пройти всё человечество, чтобы будущее, описанное в его манифесте, стало явью.

Эта сука Офелия ещё не плачет.

Он открывает дверь.

В большинство дней на рассвете Джоанна Чейз выходила на долгую, бодрую прогулку, чтобы прочистить голову перед работой. Санта-Фе был городом богатым — музеи, церкви, миссии, много красивой архитектуры, которая могла отвлечь любителя фитнеса от нудного однообразия утренней разминки.

В тот августовский четверг, под безоблачным бледно-голубым небом, она гуляла меньше обычного — всего десять минут, до дома Кэтрин Айнсли. Хотя тётя Кэтрин уже ушла на пенсию с должности генерального менеджера одного из лучших городских отелей, она всё равно вставала раньше рассвета. Джоанна прошла под раскидистыми ветвями девятиметрового можжевельника, который затенял дом, и обогнула его сзади. Сквозь стёкла кухонной двери она увидела Кэтрин в красной шёлковой пижаме и в таком же халате: та сидела за столом — бэйгл, тарелка с лососем, чайник, газета.

Джоанна постучала и вошла.

— Если бы я знала, что ты заглянешь, я бы включила Keurig и сварила кофе.

Джоанна терпеть не могла чай.

— Это же спонтанно, — сказала она. — Я решила раздражать тебя уже по дороге.

— Дорогая, ты бы меня не смогла раздражать, даже если бы очень захотела. Ну, не с тех пор, как тебе исполнилось шестнадцать. В раннем подростковом возрасте ты могла быть той ещё занозой.

Джоанна подошла к кофеварке.

— Ой ли? Не помню такого.

— Как удобно. В холодильнике полно лосося. Сахарной засолки — как ты любишь.

Выбрав из ящика порцию ванильно-кофейного напитка среди множества вариантов, Джоанна сказала:

— Мне просто нужен кофеин.

— Опять сны?

— Легла в десять тридцать, проснулась ещё до трёх.

— Долго спать одной — вредно. От этого, помимо прочего, снятся кошмары.

— Это вывод из рецензированного гарвардского исследования, тётя Кэт, или твой личный опыт?

— Я за тебя волнуюсь, детка. Ты одна и тебе одиноко.

— Не припомню, чтобы жаловалась на одиночество.

— Не прямо. Но другими словами. Очень многими словами. Можно быть феминисткой и всё равно верить, что с правильным мужчиной жизнь лучше.

В шестьдесят шесть Кэтрин была полна жизни, привлекательна — и готовилась к третьей свадьбе. Первый муж, Бернард, ушёл от неё тридцать пять лет назад, когда её карьера стала успешнее его собственной. Это был неправильный мужчина. Гарри женился на Кэтрин в тот год, когда Джоанна окончила колледж; он был чудесным человеком, и они прожили вместе одиннадцать счастливых лет, пока рак не забрал его. Через год после смерти Гарри Кэтрин познакомилась с Саулом — со вторым мистером Правильным.

Наблюдая, как горячий кофе тонкой струйкой стекает в кружку, Джоанна вздохнула.

— Тётя Кэт, мужчины моего возраста — не такие, как в вашем поколении. Многие не способны ни к чему привязаться, кроме самих себя. Вот эта кофемашина надёжнее.

— Но к ней не прижмёшься, — сказала Кэтрин.

В шелковистом шорохе алого шёлка она подошла к холодильнику, достала ещё лосося и поставила на стол тарелку и приборы.

— Бэйгл? Сливочный сыр? Лосось действует на женское либидо так же, как устрицы на мужское.

— По моему опыту — нет, — сказала Джоанна, поднося кофе к столу и садясь напротив тёти.

Отложив газету, Кэтрин спросила:

— Тебе опять приснился медведь-гризли?

— Да. Но это был не кошмар. Он меня не пугал. Я нарвала для него букет полевых цветов.

Она размешала в кофе прохладу.

— Он убивает моего отца, а я дарю ему цветы? Что со мной такое? Это же… неправильно, да?

Голубой взгляд Кэтрин, ясный, как небо Санта-Фе, упёрся в глаза Джоанны — словно лазер, считывающий код.

— Ты любила отца.

— Ну конечно. Он же мой папа.

— Насколько хорошо ты его помнишь?

— Я была такая маленькая. И за столько лет…

— Он был человеком не компанейским. Твоя мать говорила — застенчивый, а я думала… ну, о другом. Мне кажется, он женился на твоей матери, потому что сам был неуверенный и какой-то пустой, а она — такая цельная, собранная, законченная. Жизнь в «Шелесте ив» была идиллической, правда?