— Джоджо, меня закручивает в Бедлам. Большое тёмное небо. Ужасное большое тёмное небо. Только ты можешь мне помочь.

— Кто это? — потребовала Джоанна.

— Ну же. Быстрее. Пожалуйста.

Джоанна повесила трубку и отвернулась от телефона — и тот тут же снова зазвонил. Когда она шагнула в соседнюю прачечную, двигатель опять взвыл, и она поняла: теперь это был Aviator, а не Continental.

Она сняла электронный ключ с перфорированной панели и распахнула дверь. Из гаража клубами хлынули выхлопные газы. Фары огромного внедорожника полыхали. Машина чуть покачивалась на шинах, как сдерживаемый бык, рвущийся в атаку.

Хотя этот всплеск чертовщины и тревожил её, до сих пор она не чувствовала опасности — до этой минуты. Джоанна замерла на пороге. Отступить было бы вовсе не стыдно.

Ей нечего было доказывать.

Или всё же есть?

Если её забывчивость была не просто тем, чем обычно бывает забывчивость, — если это было не время, стирающее детали, — если она старательно выстирала цвет из всех воспоминаний о «Шелесте ив» и развесила поблекшие картинки где-то в самой дальней глубине сознания, — значит, среди них могла ждать своего часа тревожная правда, из-за которой она и затеяла эту усердную стирку прошлого.

Она включила верхний свет в гараже, пересекла порог и обошла Continental, направляясь к левому борту Aviator. Когда она открыла дверцу, двигатель внедорожника перестал раскручиваться и снова перешёл на холостой ход.

Почувствовав чьё-то присутствие, Джоанна оглядела гараж.

— Кто здесь? Что вам нужно?

Но никто не ответил; никто не показался.

Она села на водительское место, захлопнула дверь и посмотрела на карту на экране бортового компьютера. Там светился оранжевый квадрат со словом «СТАРТ». Как и несколько недель назад, когда это случилось впервые, женский голос навигации велел ей соблюдать все правила дорожного движения и следовать указаниям к месту назначения — хотя Джоанна не нажимала «СТАРТ».

В тот прошлый раз, в растерянности и возбуждении, она не подумала прочитать адрес, который был введён в Continental — адрес, который она никогда не программировала и который, казалось, выбрала сама машина. Теперь она увидела именно то, что ожидала: номер на окружной дороге в Монтане, адрес, который она так и не смыла из памяти, — то самое место, где частный проезд к «Шелесту ив» отходит от общественной асфальтовой дороги.

— Кто вы? — спросила она так, словно человек, управлявший навигационной системой внедорожника издалека, должен был её слышать.

Ответа не последовало.

В каждой комнате горела не больше чем одна лампа. Если у неё был трёхрежимный выключатель, Уайатт ставил самый слабый свет. В противном случае он набрасывал на абажур полотенце.

Он открыл банку деликатесного чили — на филе-миньоне, густого и острого, — которую нашёл в кладовой. Разогрел в духовке и вычерпывал ложкой прямо из ёмкости, обходя дом. Потом съел консервированные персики, а когда они закончились, снова и снова бродил по комнатам и коридорам, попивая кофе.

Он не искал ничего конкретного — просто прислушивался к дому, привыкал к нему. Настоящая работа начнётся утром.

При таком приглушённом освещении он видел и интерьер, и кое-что из ночи за большими окнами. Залей он весь дом светом — и почувствовал бы себя слепым перед любой угрозой снаружи. Хотя он не верил, что опасность нависла немедленно, суровый опыт научил его действовать так, словно она есть всегда.

К тому же его слегка пробирало — не столько из-за дома, сколько из-за земли вокруг. При всей зелёной, сочной роскоши этих тысяч акров он вряд ли чувствовал бы себя более оторванным от мира, окажись он вдруг перенесённым в бесплодный кратер на Луне.

Уайатт Райдер, тридцати девяти лет, восемнадцать из которых он был частным детективом, родился и вырос в городе. Мошенники — вроде его вороватых родителей — предпочитали жить в мегаполисах не только потому, что там больше рыбы, которую можно подсечь на крючок, но и потому, что миллионы образованных горожан заглатывали наживку быстрее, чем провинциальные жертвы. Расхожее представление о том, будто жители больших городов поголовно искушённые и битые, опровергалось бесчисленными исследованиями: в городах более высокий процент людей, чем в сельской местности, страдает не только депрессией и психозами, но и живёт с подспудной, тлеющей паранойей, из-за которой легче верит в теории заговора. В выражении «обезумевшая толпа» была доля правды. Умелые аферисты быстро научались пользоваться этой паранойей «мы против них»: они выставляли себя врагами того заговора или той части общества, которую их несчастные жертвы в данный момент больше всего боялись и ненавидели, и ловко завоёвывали доверие тех, кого собирались обчистить.

Поэтому частному детективу, которому нужно зарабатывать на жизнь, но который при этом хочет валить мошенников и прохиндеев, куда труднее оплачивать счета и получать удовлетворение от работы, если он откроет контору в Мейберри, а не в Манхэттене. В случае Уайатта его Манхэттеном был Сиэтл, хотя дела нередко уводили его далеко от «Изумрудного города».

Ему хотелось никогда не забираться дальше от стеклянно-стальных башен и шумных бетонных проспектов, кишащих людьми, чем ранчо «Шелест ив». Раньше, после того как Вэнс Поттер уехал и звук его пикапа окончательно растаял, тишина этой кажущейся бесконечной земли — по опыту Уайатта — была настолько неестественной, что к нему подкралось ощущение чего-то странного, сродни тому, которое Поттер описывал как свою порой возникающую реакцию на это место. Уайатт был наименее суеверным из людей — не настолько впечатлительным, чтобы слова Поттера могли его расшатать. И всё же, стоя в красном закате, на исходе света, он почувствовал, что за ним наблюдают. Более того, это ощущение было таким сильным, что, оглядывая двор и ближайшие к нему ивы, он вдруг подпал под нелепую уверенность: тот, кто смотрит на него, не прячется вдалеке с биноклем, а находится совсем рядом — в нескольких ярдах, а может, и на расстоянии вытянутой руки, реальный, но каким-то образом невидимый.

Тревожило его скорее то, что воображение разгулялось, чем то, что могло таиться там, в гаснущих сумерках, — и он вернулся в дом. В знак презрения к беспочвенным страхам он не запер парадную дверь. Позже, уже после наступления ночи, когда он ел, обходя жилище, он, проходя мимо, задвинул засов — без всяких демонстраций, почти не отдавая себе в этом отчёта.

Он всё ещё бродил по комнатам, разглядывал их, согретый второй кружкой кофе, когда присутствие, которое он ощущал раньше, обнаружило себя — правда, в форме, совершенно для него непостижимой.

Как сказано в историческом манифесте Эшера Оптайма, заброшенная Зиппора служит свидетельством преходящей природы человечества, подтверждением истины о том, что гибель вида прописана в его генах. Это не город-призрак, как хотелось бы романтикам. Это руины — всё, что осталось от надежд самовлюблённых мужчин и женщин, которые умерли и исчезли так, словно их никогда не было. Разваливающийся городок не может быть обиталищем призраков, потому что здесь нет ни привидений, ни духов, которые пережили бы тех, кто жил и умер здесь.

Каждый вечер, прежде чем лечь спать в полночь, Эшер проходит по улице, где — когда есть луна, как сейчас, — тончайшая пыль под ногами серебрится в лунном сиянии, и это вполне подходит дороге, ведущей его к великой судьбе. В этом тусклом отражении солнца — звезды-покровительницы Земли, что пылает по другую сторону планеты, — обветшалые здания кажутся единственными призрачными присутствиями: бледными силуэтами, которые художник процарапал в чёрной туши, покрывающей белую глину на листе скрэтчборда.

Эшер останавливается перед церковью, ждёт крика, но не получает награды — крика нет. Он терпелив. Офелию не так-то легко сломать, но в конце концов она сломается.