— Эшер… как-то там. Кажется… Ондин или Оппенхайм.

Набирая код на телефоне, Уайатт сказал:

— Сейчас посмотрим, кто он такой.

Память подкинула ей другие слоги.

— Погоди. Оптайн или Оптайм. Это ближе. Не знаю, как там пишется.

— Вариантов-то не так много, — сказал он.

Он подошёл к стулу, сел и занялся телефоном.

Держа кружку с кофе обеими руками, Джоанна осталась у большого окна и смотрела, как грозовой свет мерцал в хлещущих ивах и, с ловкостью сценического фокусника, вытаскивал из карманов ночи медвежьи силуэты.

Через несколько минут Уайатт сказал:

— Нашёл его. И это плохо. Он член Движения восстановления, апостол Ксанфуса Толлера, только ещё более радикальный.

Казалось, медведь знает, куда направляются Колсон и Офелия. Он снова и снова исчезал глубже в лесу — будто потерял к ним интерес, — но затем оказывался в четверти мили дальше по тропе: то его выхватывал скользящий луч Tac Light, то он проявлялся куда эффектнее во вспышках, разрывающих небо.

Офелия всегда любовалась природой издалека. Хороший документальный фильм о дикой природе ей нравился неизмеримо больше, чем сама дикая природа. В медведях она не разбиралась и разбираться не хотела, но ей казалось, что этот медведь ведёт себя не так, как обычные. Стараясь держаться как можно ближе к Колсону — или идти почти след в след, — она поймала себя на безумном ощущении: медведь не собирается на них нападать, он всего лишь хочет напугать, держать их на взводе и отвлечь от чего-то другого. Она понимала, что приписывает гризли человеческие намерения, и понимала, что это глупо, но нутро подсказывало: медведь — хитрец, и с каждой минутой она верила в это всё сильнее.

Ей было паршиво: она промокла, продрогла, и хотя кеды ещё не разваливались по швам, казалось, вот-вот развалятся, так что она всё чаще спотыкалась. Она решила, что в итоге заработает пневмонию — не ту, что переносишь на ногах, а ту, которая заканчивается в реанимации, с трубкой в горле и аппаратом, дышащим за тебя. Ей хотелось только одного: выбраться из леса, выбраться из дождя, выбраться из этого кошмарного ночного ада. И всё же когда они дошли до того места на гребне, где тропа уходила вниз через лес к землям ранчо на западе, она остановила Колсона, притянула его к себе и, перекрикивая многоголосый рев бури, закричала:

— Медведя нет. Но он вернётся. Он не хочет нас сожрать. Он хочет нас отвлечь. Мы не должны ему этого позволить — надо держаться настороже.

Она думала, Колсон отнесётся к её теории про коварного медведя как к признаку того, что испытание свело её с ума, но он посмотрел на неё без тени снисходительности.

— Да, странно. Он ведёт себя не как медведь.

— В церкви были вороны, — сказала она, — ещё до того, как ты появился. В них было что-то чертовски странное. И этот медведь странный — точно в том же духе. Только не смейся, но, может, он здесь затем, чтобы отвлечь нас, чтобы мы влезли прямо в Оптайма и закончили в трупном супе под церковью. Не звучит логично, но я не сумасшедшая.

Он знал природу куда лучше, чем она. Про медведей он, наверное, знал больше, чем сами медведи знали о себе, потому что зубастые хищники — из тех вещей, которые тринадцатилетние мальчишки находят особенно увлекательными. И всё же он не стал оспаривать её слова, а, наоборот, включил в расчёт и ворон — словно вполне разумно предположить, что Оптайм это злой доктор Дулиттл, с которым животные вступают в сговор.

— Он должен был понять, что нас нет, через несколько минут после того, как мы оттуда выбрались. Он знает эти горы. Он знает, куда мы идём, потому что выбора у нас нет. Он уже должен был попытаться перехватить нас. Значит, может быть, он впереди и ждёт в засаде.

— Можешь не сомневаться.

— Ладно. Значит, держимся настороже.

Офелия так устала, что, прислонись она к дереву, могла бы заснуть, если бы рядом не было медведя. Она не чувствовала себя настороже, но она будет настороже — иначе она умрёт.

Или случится кое-что хуже: по какой-нибудь иронии судьбы они налетят на Оптайма, он убьёт Колсона, а ей удастся уйти. И тогда всё повторится, как с Октавией: Офелия будет жива, хотя должна была погибнуть вместе с Колсоном, и остаток жизни проведёт, ожидая ответа, почему её пощадили, — самозванка в этой жизни, каким-то образом обманувшая судьбу, чтобы остаться в мире.

Словно дурно сотворённое дитя бури, порождение грома и молний, рождённое в мир катаклизмом, он шёл сквозь визжащую стихию.

Джимми многого не хотел. Немного покоя. Место, где он был бы своим, и чтобы кто-нибудь улыбался ему по-доброму и всерьёз. Когда он улыбался, люди пугались, поэтому чаще всего он улыбался так, чтобы они не видели.

Чаще всего дни были большими, яркими и уходили далеко-далеко во все стороны, а ночи были ещё больше, более пустые и тёмные. Иногда ему казалось, что он маленький и невесомый, будто вот-вот сорвётся с места и уплывёт — в свет или во тьму, — пока не окажется далеко от всех, кого когда-то знал, в месте, которого никогда не видел, где ему уже никогда не быть своим.

Быть одному — плохо. Одиночество ранит. Он был один чаще, чем не был. Когда ты не умеешь говорить, люди с тобой не разговаривают, не знают, что тебе нравится слушать, и оставляют тебя в долгой одинокой тишине — если только это не отец, который говорил, пока не ушёл к Богу.

В буре было полно шума, всё тряслось, всё двигалось, и Джимми думал: такая погода не должна быть одинокой. Но она была. Весь этот шум, вся эта тряска, всё это движение ничего не значили. Это была очень одинокая погода.

Он держался белых линий — прерывистых и сплошных. Кроме линий, у него ничего не было. Погода пыталась сдуть его, смыть, выкричать прочь — в большую тёмную пустоту одиночества. Иногда он забывал про линии, терял их, потом вспоминал и снова находил. Он был мокрый, замёрзший, усталый, испуганный. Если слушать погоду, она унесёт тебя и ты исчезнешь навсегда, поэтому он не слушал. Вместо этого он говорил, чтобы слышать только себя.

— Джимми нужен друг, нужен друг, нужен друг. Она когда-то была другом Джимми.

Через какое-то время он услышал, что говорит вслух, и остановился посреди дороги. Он подумал: Нечто вошло в него, и ему стало страшно, но Нечто там не было. Он был пуст — без Нечто. Оно не использовало его, чтобы говорить. Это он говорил сам, но он замолчал — испугался.

Джимми никогда не понимал, почему Нечто может войти в него и использовать его, чтобы говорить, а потом он сам не может говорить. Нечто показывало ему, как, но он не мог заставить это случиться. Слишком трудно вспоминать слова, когда они нужны. И он не мог издать их звуки и сложить их в ряд — как линии на дороге, — чтобы они сказали то, что он хотел сказать. Нечто использовало его много лет, когда девочка была маленькой, использовало и сегодня тоже, и он знал, как его использовали, но всё равно — когда он хотел, слова не приходили.

До сих пор.

Весь страх и одиночество, и то, что Нечто снова использовало его — после стольких и стольких лет, — и то, что его заставили обижать девочку, когда он не хотел обижать, и то, что отец ушёл к Богу, а Джимми некуда было принадлежать, — всё это будто сломало что-то в нём, сломало что-то, что нужно было сломать, и слова хлынули.

— Джимми, — сказал он. — Друг. Джимми нужен.

Слова выходили не так гладко, как раньше. Ему приходилось выдавливать их. Он боялся: в нём всего несколько слов, и они уже кончились, и скоро не останется ни одного.

Небо падало, ветер дул, дождь мчался, деревья трясло, и, может, Джимми тоже нужно было двигаться, чтобы пришли слова. Когда слова пришли в первый раз, он двигался, и он снова пошёл, но слова не приходили, не приходили — а потом пришли, не потому что он двигался, а потому что он перестал так сильно стараться их сказать.