Кто-то произнёс его имя. Если сон и принёс с собой сновидения, Уайатт Райдер не помнил их, когда проснулся, лежа на левом боку — полностью одетый, кроме обуви. Сначала он не мог узнать комнату, едва различимую в слабом свете лампы у кровати. Потом он вспомнил «Шелест ив», и вместе с памятью пришло осознание: тот, кто обратился к нему, говорил не во сне.

Мужчина произнёс с презрением:

— Мор и паразиты.

Уайатт выкатился из постели на ноги, схватив пистолет с тумбочки и удерживая его двумя руками. Дверь в коридор оставалась закрытой; в комнату никто не входил.

Он обыскал примыкающую ванную, где в ответ на его появление не шевельнулось ничего, кроме его отражения в зеркале.

Голос с густой брезгливостью объявил:

— Больные бесхвостые крысы… грязные тараканы на двух ногах.

Вернувшись в спальню, Уайатт понял, что телевизор мягко светится, настроенный на мёртвый канал, хотя он его никогда не включал.

Плоский LED-экран вдруг показался таким же неуместным в этом грубовато-деревенском декоре Юго-Запада, как отполированный монолит, найденный в лунном кратере. Уайатт чувствовал себя не менее чужим на этом месте — гонитель мошенников, вымогателей и шантажистов, приехавший сюда из Сиэтла, чтобы сыграть роль, для которой у него не было никаких полномочий: ясновидящий детектив, медиум, пытающийся заговорить с некой сверхъестественной сущностью, толкователь необъяснимого.

Пульт лежал на расписном сундуке под настенным телевизором. Он взял его и нажал кнопку с надписью OFF. Экран погас.

Он снова загорелся ещё до того, как Уайатт успел опустить пульт.

Светящийся прямоугольник завораживал: гладкий, серый, как мышиный мех, без малейшего оттенка, без мельчайшего отличия — и всё же он будто намекал, что внутри этого однообразия спрятаны изображения огромной важности, нужно лишь обладать даром, чтобы их увидеть. Этот странный свет не походил ни на что из того, что Уайатт прежде видел на экране; он притягивал по причине, которую он не мог ухватить, чаровал, соблазнял. Когда зловещий, судящий голос умолк, телевизор не издавал ни единой искры звука, но Уайатт чувствовал, как от него исходят холодные, тонкие, будто ледяная изморось, вибрации — покалывали кожу, словно связь продолжалась на частоте, которую он не слышал, но улавливал подсознательно.

И тогда голос вернулся — резче, чем прежде; в нём дрожала неприязнь на грани враждебности.

— Вы — термиты, пожирающие фундамент мира: болезнь, гниль, смертельный рак.

Глаза Уайатта уже сомкнулись, и на него накатило какое-то оцепеняющее наваждение, но внезапное узнавание того, кто говорит, встряхнуло его — распахнуло ему глаза.

— «Болезнь, гниль, смертельный рак», — повторил он. — Кто ты, чёрт возьми, и чего ты хочешь?

Голос, прозвучавший из телевизора, был его собственным.

Нота в ноту, интонация в интонацию, он прозвучал снова — «Кто ты, чёрт возьми, и чего ты хочешь?» — яснее любого эха, слишком безупречно, чтобы это было подражанием даже одарённого имитатора. Уайатт не произнёс ни слова, но его голос вышел из телевизора:

— Я хочу того, что правильно, только того, что правильно. Если правильно, чтобы ты убил себя — ты и весь твой жадный род, — тогда убивайте себя… или вас убьют.

Телевизор выключился.

Он подумывал включить его снова. Вместо этого он положил пульт. По указанию Лиама О’Хара на крыше дома установили мощную спутниковую тарелку — чтобы семья могла принимать весь спектр доступных телепередач и иметь быстрый доступ в интернет в этой глуши. Первоклассный хакер, зная электронный адрес тарелки, мог проникнуть в компьютерную систему дома и в связанную с ней электронику — например, в этот телеприёмник. Если у него была подходящая аудиоаппаратура и программа Paramimic, ему хватило бы образца в одно предложение — любой голос — чтобы имитировать его и обмануть телефонным звонком; а возможно, и заговорить из телевизора.

Однако у такого хакера должны быть исключительные ресурсы; это наверняка не тридцатилетний, помешанный на видеоиграх экземпляр вечного подростка, живущий в подвале у родителей. Скорее всего, он работал бы на то или иное государственное ведомство. Хотя Лиам ставил себе высокие этические стандарты, хотя его амбиции сдерживала скромность, сам факт, что он мультимиллиардер, означал: у него есть враги — в том числе завистники, которые никогда с ним не встречались, никогда не имели с ним дел, и всё же ненавидели его безумной ненавистью.

Может быть, это работа и не для ясновидящего или медиума, а всего лишь для смышлёного частного сыщика, который сумеет рассуждением пройти сквозь лабиринт обмана.

Тогда объясни светлячков, подумал он.

Но он не мог их объяснить — ни разумом, ни указанием на некого пугала в лице хакера мирового уровня. И даже его прославленная интуиция не шепнула ему ни капли шерлоковского озарения.

Вскоре после семи утра в пятницу, седьмого августа, через несколько минут после вылета из Санта-Фе и на многих милях над Землёй Джоанна Чейз вдруг выпрямилась в кресле: один из покровов, скрывавших её воспоминания о Джимми Два Глаза, соскользнул.

Она вспомнила сумерки: лягушки радостно квакали в предвкушении наступающей ночи; она и мальчик сидели рядом на стульях на причале и смотрели, как багровый закат, отражаясь в озере, темнеет и становится лиловым. Она была взволнована, потому что завтра у неё был день рождения.

Давно забытый разговор вернулся к Джоанне с такой ясностью, будто она снова стояла на том причале, в том далёком времени, невидимая для самой себя — маленькой — и для Джимми, и слушала.

□ ✦ ✧ ✧ □

— Мне скоро восемь, Джимми. Круто, да?

Голос у него был грубый, хриплый; он произнёс:

— Похоже, ты взволнована.

— Конечно. Я уже наполовину взрослая!

— Почему шестнадцать — это взрослая?

— Потому что тогда я смогу водить.

— Вот это и есть взрослость — когда тебе разрешают водить?

— Это большая штука, да. Может, самая лучшая.

— Управлять машиной.

— А? Какой ещё машиной?

— Автомобилем.

— А, ну да, точно. Машина, пикап — всё равно.

— И что ты будешь делать, когда будешь управлять машиной?

— Поеду куда захочу.

— И куда ты захочешь поехать?

— Так далеко, как захочу.

— Я буду по тебе скучать, Джоджо. До тебя у меня никого не было. Ничего.

— Не будешь ты скучать. Мы будем везде ездить вместе.

— Почему тебе хочется уехать так далеко?

— А тебе разве не хочется?

— Я уже бывал далеко.

Она молчала, и он снова спросил, почему ей хочется уехать так далеко. Она сказала:

— Мы с тобой поедем туда, где все добрые и всё, что они говорят друг другу, — доброе, и никто не бывает злым.

— Тебе больно, когда они говорят про меня гадости.

Она снова замолчала. Потом:

— В основном они просто дураки. Они тебя не знают — как я.

Она вздохнула.

— Восемь лет — это долго.

— Не так уж и долго, — сказал он.

— Ну, тебе одиннадцать. Ты на три года ближе к шестнадцати.

— Я намного старше, Джоджо.

— Только не говори, что тебе двенадцать. Я знаю, что это не так.

— Мне больше четырёх тысяч лет.

— Ну вот, теперь ты глупости говоришь.

— Может быть.

— Ты просто ужас какой глупый гусь.

— Может, глупо думать, что мы будем ездить повсюду и далеко-далеко вместе.

— Не говори так. Мы же лучшие друзья навсегда.

На веранде дома, ярдах в пятидесяти выше по склону от озера, их позвала мама. Им не разрешалось быть на улице после темноты — вдвоём, всего лишь детям, — потому что могли выйти койоты. Мама не знала, что койоты Джоджо не страшны, когда рядом Джимми.