Он пнул ногой рамку, которую только что бросил.

— Забирай. Забирай и убирайся.

Хотя Джимми не напал на неё, а лишь оттолкнул словами, Джоанна верила, что он способен на чудовищное насилие — не только во имя возмездия, но и по причинам совершенно иррациональным. И хотя она никому не причинила вреда, здесь она чувствовала себя не безопаснее, чем её убийственный отец в тот день, когда на своём последнем пути выехал на Спирите в дальние уголки ранчо.

И всё же, когда Джимми заорал на неё: «УБИРАЙСЯ!», она сказала: «Нет» и прошла мимо него к единственному окну, подняла плиссированную штору и впустила в комнату желанный свет.

Кирпич поддался — растрескавшийся раствор внезапно осыпался, и бледный дневной свет очертил пустой проём.

Колсона Филдинга накрыла волна чувств — нечто лучшее, чем горе, здоровее гнева, куда чище жажды мести. Этот маленький успех с одним кирпичом подарил ему глубокое ощущение связи с погибшим отцом — потому что тот столько всего знал, был по природе своей настолько умелым; и он почувствовал себя ближе и к деду, который всё ещё жив, всё ещё строит дома, разбирается в растворах и много лет назад подарил ему швейцарский армейский нож; и в мысленном взоре он увидел доброе лицо матери — той, кого любил больше всех, ради кого он должен выжить, чтобы дать ей опору, когда она узнает, что стала вдовой. Не впервые — но сейчас, сильнее, чем когда-либо, — он понял цену семьи, утешение и силу поколений, которые, каковы бы ни были их недостатки, делят общую историю и преданы друг другу настолько, насколько позволяет человеческая природа. Вес кирпича в его руке был лишь крошечной долей веса семейства Филдингов во множестве его поколений; здоровая семья — крепость.

Офелия включила Tac Light. Луч выхватил кирпич, и она сказала:

— Один вытащили — осталось каких-то двести.

— Скорее сто шестьдесят.

— Дай нож — я выковыряю ещё один.

— Следующий пойдёт куда легче, — предсказал Колсон, положив первый кирпич на ближайшую церковную лавку, будто святую реликвию, к которой следует относиться с почтением. — А третий будет легче второго.

Выключив фонарик и принявшись работать лезвием в тусклом свете — и в шепчущем сквозняке, который тянул из проёма, где не хватало кирпича, — Офелия спросила:

— Почему легче?

— В нижнем ряду, как здесь, горизонтальная устойчивость между стойками каркаса быстрее падает с потерей каждого кирпича.

— Откуда ты это знаешь?

— От деда. Иными словами, кирпичи в этом ряду не только держат кирпичи над собой, но ещё и удерживают друг друга на месте — сильнее, чем раствор.

— Каковы шансы, что меня запрут здесь с парнем, который разбирается в кладке?

— Каковы шансы, что меня запрут с клоном Джейн Хоук?

Второй кирпич поддался минуты через три, а следующий — примерно через две.

Между стойками каркаса в нижнем ряду было девять кирпичей. Лезвие вгрызалось в гнилой раствор, чья сцепка была настолько слабой, что по консистенции он был не столько тестом каменщика, сколько хрустящей крошкой свежевыпеченного бискотти. Один за другим, в быстрой череде, они вынули ещё четыре кирпича.

Колсон, держа кирпич в руке, сказал:

— Песок дрянной, а извести — перебор. Полный дилетант. Отойди, не стой рядом.

— Почему? Что ты делаешь?

— Если он не умеет замешивать раствор, то уж точно ни черта не смыслит в анкерах и связях. Теперь, когда от нижнего ряда, кроме двух крайних кирпичей, ничего не осталось, вся эта штука держится на соплях и на авось.

Окно начиналось в двух футах от пола и тянулось почти на пять футов над головой Колсона. Ему бы кувалду на длинной рукояти, да не было. Придётся рисковать. Если один упавший кирпич угодит ему как надо, может и череп треснуть, а лавина кирпичей способна натворить и похуже.

Офелия отступила, и Колсон ударил кирпичом в руке по оставшейся кирпичной заделке окна. Звук вышел глухой, плоский — не такой громкий, как он ожидал, — но всё же, возможно, достаточно громкий, чтобы его услышал Оптайм, если урод был на веранде салуна, а не внутри. Колсон стукнул по висящей занавеске кладки ещё раз, и один кирпич выпал из второго ряда. Удары начинали неметь в его руках, но он ударил в третий раз, в четвёртый, а потом отшатнулся назад, когда треск и скрежет предупредили о близком обвале. Кирпичи посыпались из окна, застучали по подоконнику, разлетелись по полу, взметнув в воздух облако глиняной пыли, цементной пыли и известковой крошки.

Стекла в окне, возможно, не было уже больше века, а переплёты давно выломали. Ничто не преграждало им путь к свободе. Когда Колсон, ступая по осыпи кирпичей, которая шевелилась под ногами, взобрался вслед за Офелией на подоконник — в последний час дневного света, — он подумал, услышит ли он выстрел, который убьёт его, или пуля окажется быстрее звука.

Пикап Studebaker E7 1955 года был истинным удовольствием в управлении — машина времени, оставлявшая позади смутный двадцать первый век. Уайатт Райдер почти желал, чтобы он увозил его в более тихое прошлое — без интернета и без безумных идеологий современного мира, где жизнь течёт достаточно медленно, чтобы её можно было смаковать. Он уехал дальше, чем собирался, — миль набрал больше, чем планировал: Эктор Альварес, гордившийся грузовиком, подзадоривал его ехать быстрее, потом ещё быстрее, а вместе с ним подзадоривали и пустая дорога, и бесконечные просторы.

Когда он наконец развернулся и поехал обратно тем же путём, его накрыло настойчивое, интуитивное чувство: не следовало так надолго оставлять Джоанну наедине с Джимми Два Глаза. Он попытался успокоиться и сказал Эктору:

— Она говорит, что в детстве они с твоим мальчиком были лучшими друзьями.

Лицо Эктора, загорелое, выделанное солнцем и иссечённое временем, казалось не столько старым, сколько мудрым; улыбка была у него — как у задумчивого мистика.

— Я не удивлён, что Джоджо устроила жизнь среди книг. Ещё девчонкой у неё был яркий ум рассказчицы: она умела лепить мир таким, каким ему следовало бы быть, — лучше, чем он был. Дружба, какая была у неё с моим Джимми, — это её воображение. Что бы ни творилось у него в голове, это мало связано с другими людьми и с этим миром. Мы с Анналисой любили думать, что хотя плоть и кости Джимми остаются в этом жалком мире, душа его уже на том свете: там он видит и странствует по тому сладкому, лучшему месту, дожидаясь, пока его бедное искорёженное тело догонит его.

Этот ответ не успокоил Уайатта. Он сказал:

— Он правда так ни разу и не произнёс ни слова за все эти годы?

— Время от времени он издаёт звуки, которые, может, что-то для него значат, но нам в них смысла не разобрать. Его мать и я… мы согрешили против мальчика. Вот потому заботиться о нём и любить его — моё искупление: любить и не знать, способен ли он вообще любить меня в ответ; не знать, сможет ли он в этом мире простить меня и Анналису, — хотя я надеюсь услышать, как он скажет это, уже на том свете.

По дороге туда им попалось немного машин, но на обратном пути окружная дорога была так же пуста, словно мир пережил жутко тихий апокалипсис. Асфальт уходил дугой к северу, мимо нисходящих лугов справа; слева поднимались ровными рядами хвойные деревья. Выйдя из поворота, Уайатт затормозил и остановился: впереди прямой участок перекрывала оленья семья — самец с рогами, самка и два пятнистых оленёнка.

Животные стояли неподвижно, как скульптуры, повернув головы к Studebaker, словно ждали его, словно знали, что он едет сюда; хотя, скорее всего, они просто замерли посреди перехода, услышав приближающийся мотор.

— Великолепно, — сказал Уайатт.

— Олень-мул, — сказал Эктор.

— Почему мул? На мулов они ничуть не похожи.

— Уши большие. У других оленей таких ушей нет.

Олени смотрели на них с тем, что казалось торжественной, серьёзной любопытностью.