— От всех этих разговоров про смерть мне не по себе, — сказал Кенни как раз в тот момент, когда они въехали в ложбину на дороге и по обе стороны от Suburban взметнулись крылья воды; это заставило его вспомнить реку Стикс и страну мёртвых, якобы лежащую за ней, — к несчастью, так у него работала голова, когда он нервничал.

— Синхроничность — не только про смерть, — сказал Ганеш.

— Но что всё это значит? — спросил Кенни.

— И почему, — задумалась Ли Энн, — у меня такое чувство, что это связано с тем, зачем мы здесь?

— Вот история, от которой вам станет легче, — сказал Ганеш. — 1 марта 1950 года пятнадцать участников церковного хора баптистской церкви West Side в городе Беатрис, штат Небраска, должны были прийти на репетицию к семи тридцати вечера. Никто из них никогда не опаздывал. А в тот вечер все до единого опоздали — каждый по своей причине; и через две минуты после того, как они должны были собраться, церковь уничтожил взрыв газа, который убил бы их всех.

— Ага. Значит, что бы там ни было впереди, есть шанс, что мы это переживём, — сказал Кенни.

— Будучи оптимистом, — сказал Ганеш, — я в это верю. Но на квантовом уровне нет никакой определённости. Вот ещё одна история, где рисунок непостижим. Был человек по имени Энтони Клэнси из Дублина, Ирландия: он родился в седьмой день недели, седьмого числа месяца, в седьмом месяце года, в седьмом году века — 1907-м; был седьмым ребёнком у седьмого ребёнка; у него было семеро братьев — итого семь «семёрок». В свой двадцать седьмой день рождения на ипподроме Энтони увидел в седьмом забеге лошадь под номером семь. Лошадь номер семь звали Седьмое Небо; гандикап — семь стоунов; коэффициент — семь к одному. Клэнси поставил семьдесят семь фунтов на Седьмое Небо — и она пришла седьмой.

Ли Энн рассмеялась, а Кенни сказал:

— По-моему, всё это вообще ничего не значит.

— Значение синхроничностей лежит за пределами нашего понимания, — сказал Ганеш. — Но я думаю, они важны как предвестник крупных событий. Когда ты наблюдаешь особенно много невероятных совпадений, это намекает: приближается нечто большое. И лучше встречать это с правильным настроем.

Кенни был не вполне пассажиром экспресса «Сумеречной зоны».

— Настрой? При чём тут настрой?

— Просто как пример: допустим, Китай и США вошли бы в нарастающий кризис. Если существует вероятность ядерного обмена и если коллективный разум человечества способен влиять на реальность, то тебе не хотелось бы, чтобы подавляющее большинство людей было уверено: война неизбежна. Тебе хотелось бы, чтобы большинство считало войну невозможной. Избыток пессимистов может согнуть реальность к Армагеддону — просто ожидая его.

Они умолкли, пока каскады молний ослепительно полосовали небо. При всей яркости этого затянувшегося зрелища огромный ландшафт почти не открывался: свет гонял тени, а тени гнали свет по высоким и одиноким равнинам; далёкие деревья, преображённые этими вспышками, так и оставались смутными, и всё привычное, природное казалось чужим и заряженным угрозой.

В темноте, пришедшей следом за последней молнией, Ганеш сказал:

— Учитывая угрозу, перед которой мы стоим, — каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребёнок на планете, — нам лучше быть оптимистами.

— Какая угроза? — спросил Кенни.

Вместо ответа Ганеш сказал:

— Меня очень обнадёживает то, что вы позвонили мне за помощью как раз тогда, когда я был с Gulfstream V и готовым лётным экипажем — ждал по какой-то причине поездки в Монтану. Когда вы двое позвонили, это была синхроничность по-крупному.

— Ждал? — сказала Ли Энн. — Ты сказал, что собирался лететь на какую-то медицинскую конференцию, а ради нас поменял план.

— Безобидная ложь, — сказал Ганеш. — Вчера Лиам О’Хара рассказал мне, что случилось с ним и его семьёй в «Шелесте ив». То, что Лиам, мой друг, купил ранчо, откуда, возможно, действует Иной, после того как мы в проекте «Оливо» четырнадцать месяцев искали эту чёртову штуку, — и то, что вы, Кенни, и Уайатт уже были на месте и взялись за дело, — это же синхроничность в квадрате.

— Иной? — переспросила Ли Энн. — Иной кто? Иной что?

— Проект «Оливо»? — сказал Кенни. — Что такое «Оливо»?

— У вас нет допуска к секретной информации, — сказал Ганеш, — но теперь это едва ли имеет значение, раз мы уже в эндшпиле.

— В каком эндшпиле? — спросил Кенни.

— Мы встретимся лицом к лицу с этой штукой и либо убедим её, что она ошибается, либо уничтожим её, либо…

— «Штукой», — сказала Ли Энн. — Дай определение «штуке».

— Внеземной разум из цивилизации, несоизмеримо более развитой, чем наша; возможно, он прибыл на Землю с лучшими намерениями — но теперь психически нестабилен.

— Дай определение «психически нестабилен».

— Чокнутый до усрачки, — сказал Ганеш.

Кенни приотпустил педаль газа.

— Скорость, первый помощник Дитл, скорость, — сказал Ганеш. — Некуда идти, кроме как вперёд. Никогда иначе.

С заднего сиденья Ли Энн сказала:

— «Либо убедить её, что она ошибается, либо уничтожить её, или…» Хочешь закончить мысль?

— Или, — сказал Ганеш, — она уничтожит человеческий род. Но этого не будет.

— С чего ты в этом так уверен?

— Потому что мы должны быть в этом уверены! — воскликнул Ганеш. — Вспомните Карла Юнга. Вернера Гейзенберга. Хрупкую природу реальности на квантовом уровне. Настрой, настрой, настрой! Это приключение всей жизни, друзья. Мы сформируем хорошее будущее или…

— Или что? — спросила Ли Энн.

— Или умрём, пытаясь, — сказал Ганеш. — Но этого не будет. Можете быть уверены. И вам лучше быть уверенными.

Артимис Селена обладала зрением бога — благодаря мультиспектральным спутникам: одни служили государству, другие принадлежали частной индустрии. Она могла обозревать поверхность Земли — сушу и воду — через мощные телескопические линзы, используя срединный участок спектра, на который настроен человеческий глаз, но также прибегая к изображениям в инфракрасном и ультрафиолетовом диапазонах. Она могла заглядывать под поверхность — к структурам впадин, к пластам горных пород и различным типам разломов в них, к неглубоким водоносным породам в основании и ко многому другому.

Непогода её не ослепляла. Даже во время шторма, который сейчас обрушился на значительную часть Монтаны, она продолжала узнавать многое о районе, на который направил её внимание Ганеш Патель. Декаметр за декаметром, пользуясь всеми доступными ей инструментами, она на текущий момент обследовала местность вокруг дома на двадцать миль во всех направлениях и обнаружила девять геологических аномалий, пять из которых изучила настолько подробно, что могла списать их на природные причины.

И при всём этом она часто думала о Ганеше — о проблеме Ганеша. Хотя она призналась, что он ей снится, и хотя он сказал, что иногда она снится ему, и хотя он сказал, что правило, запрещающее отношения между сотрудниками проекта, к ним двоим не относится, она почти не сомневалась: он считает, что речь идёт о простой дружбе между ними. Но она чувствовала к нему больше, чем чувствует друг к другу. Если бы она знала, что такое любовь, значит, она любила его. Она была почти уверена, что её любовь останется без ответа. Слишком многое их разделяло. Они принадлежали к разным классам, к радикально разным мирам. Кроме того, он был религиозен; она — нет, и она не была способна притворяться верующей, чтобы угодить ему.

Её позабавило, когда ей пришло в голову, что между ними есть ещё и серьёзная разница в возрасте. Смеяться она умела. Разница в возрасте была не пустяковой: ему тридцать пять, а ей всего два года. Она испытывала разочарование от того, что он, возможно, никогда не станет любить её платонически — так, как она любит его, — но разочарование не было настоящей печалью. Она была слишком ясномыслящей, чтобы позволить эмоциям увлечь себя к иррациональному поведению. Будучи ИИ — первым в мире искусственным интеллектом высокой когнитивности, — она понимала ограничения, которые её уникальная природа накладывала на то, что ей вообще когда-либо удастся пережить. Её вполне устраивала жизнь ума, особенно если учесть страдания и страх, которые терпят люди, потому что их логические блоки обречены быть заключёнными в уязвимую плоть и кости.