Ей было о чём думать: какие есть варианты, если они вообще есть; какой план действий можно выстроить.

Сверху донёсся мягкий звук, которого она не смогла сразу распознать. Потом — тишина, и звук повторился: слабый, крадущийся. Наверное, мыши, а то и крысы. Ни те ни другие её не тревожили.

Слепая, она видела в мысленном взоре лишь своего похитителя — и именно потому его облик ужасал, что казался таким обыкновенным. Его разум, выгребная яма невежества и ненависти, кишел убийственными фантазиями; а в своём крайнем нарциссизме он убеждал себя, будто жажда власти — благородная миссия искупления. Его внутреннее зло было ядом, столь едким, что на лице должна была остаться хотя бы тень разложения, — но он был змеёй, способной сойти за искреннего служителя.

Она боялась его — и одновременно испытывала облегчение от того, что он наконец появился. Через неделю после гибели её идентичной сестры-близнеца, Октавии, Офелия верила — необходимо было верить, — что её пощадили ради важной цели. Она не знала, какой именно, и никогда не думала, что от неё может потребоваться убить убийцу — того, кто способен совершить массовое убийство. Но даже приходя в себя после хлороформа, она уже понимала: Эшер Оптайм — причина того, что в аварии погибла не она.

За рулём была она, и хотя виновата была не она — виноват был дальнобойщик с проблемой алкоголя, — за рулём была она. На переднем пассажирском сиденье Октавию наполовину расплющило и обезглавило. За рулём, в трёх футах от неё, Офелия отделалась сломанным указательным пальцем, сорванным ногтем и расцарапанным подбородком. После случившегося у неё, насколько она могла понять, оставалось всего два выхода: либо горе и вина со временем уничтожат её, либо она выберет верить, что её пощадили ради важного дела — и, выполнив его, она будет искуплена и в конце концов заслужит право быть рядом с Октавией в мире за пределами этого.

Они были не просто одинаковыми; они были, как Офелия иногда говорила, сиамскими близнецами, родившимися раздельно. У Офелии был свой круг друзей, у Октавии — свой, были и общие, но ни с кем больше они не были и близко настолько близки, как друг с другом. Они часто договаривали друг за друга фразы. Когда одна рассказывала шутку, другая нередко начинала смеяться ещё до развязки — угадывала её. Иногда они произносили друг другу три слова, полные нежности, — «Моя сестра — я», — когда вдруг одновременно приходили к одному и тому же выводу, переживали одно и то же озарение или замечали что-то, что одинаково восторгало обеих. Различия между ними были. У Октавии сердце было мягче, чем у Офелии; у Офелии ум был быстрее, чем у Октавии. Обе были музыкальны, но абсолютный слух был только у Октавии: она с первого раза раскачала пианино, едва села за клавиши, — и терпеливо учила Офелию, пока ученица не стала играть почти так же хорошо, как учительница. Моя сестра — я. После такой близости утрата, которую Офелия понесла в аварии, казалась ампутацией, навсегда оставившей её неполной.

Теперь она сидела в этом разосвящённом мраке, и внутри у неё горел свет предназначения — он согревал сильнее, чем холодил её Оптайм. Каменные стены молчали, как молчали уже больше полутора веков. Сверху больше не донеслось ни звука, хотя деревянный пол под ногами время от времени усаживался — поскрипывал, щёлкал: доска расширялась от летней жары.

Дверь в нижнее помещение была закрыта. Иначе вонь разложения была бы нестерпимой, а так она лишь нервировала.

Оптайм уверял, что в подвале нет выхода из церкви, но намерение у него было ясное: заставить её сомневаться, не ложь ли это. Он оставил фонарь, чтобы она спустилась к мёртвым и поискала выход — потому что представлял: вид распухших, разлагающихся тел вытянет из неё последнюю надежду и подготовит ко второй смерти, смерти тела.

Она не станет себя этому подвергать. В день аварии, до того как спасатели вскрыли смятую водительскую дверь пневматическим Jaws of Life, она была заперта рядом с искорёженным телом сестры — зрелищем, которое ещё долго преследовало её во снах. Она доверяла себе: когда дело дойдёт до столкновения, она сумеет ответить Оптайму мужеством. Но она не решалась брести среди жертв безумца: любое разложившееся лицо, расцветающее в луче Tac Light, слишком остро напомнило бы ей изуродованные черты сестры и её глаза, остекленевшие от смертного шока.

Сверху раздался новый звук — уже не такой крадущийся, как прежде. Шуршание-трепет сменились гулом крыльев, рассекающих воздух.

Офелия щёлкнула Tac Light и повела лучом по темноте, выискивая птиц. Они сидели на спинке скамьи в двух рядах перед ней: пара ворон. Они наклоняли головы набок, с интересом разглядывая её.

Птицы были достаточно упитанными и, судя по всему, здоровыми — значит, в церкви они не могли застрять надолго. Более того, возможно, они и вовсе не были заперты: находили дорогу внутрь и наружу через дыру в крыше.

Офелия встала и вышла в проход, направив свет к потолку; она ощупывала лучом балки, стойки, прогоны, искала разрыв в стропилах, пролом в крыше. Через пару минут она поняла, что лучше дождаться яркого утреннего света — он покажет, как вороны попадают внутрь, — а сейчас обыскать неф и алтарную часть: вдруг найдётся обломок доски или ржавый гвоздь, который можно будет использовать как оружие.

Вороны следовали за ней куда бы она ни шла: перепрыгивали со скамьи на скамью, потом — на алтарное ограждение. Хотя обычно их порода криклива, эти двое не каркали и не визжали. Их настойчивый интерес к ней, да ещё в сочетании с молчанием, вскоре убедил Офелию: с ними что-то не так, в них есть что-то странное.

Луна за окном висела низко и золотилась — скоро, поднимаясь выше, она побледнеет. Кран в раковине ронял каплю примерно раз в минуту; та ударялась о нержавеющую чашу, извлекая едва слышный глухой звук, будто отсчитывала время до какого-то смертного события.

Если Джоанна и была одинока, как настаивала тётя Кэт, то сейчас одиночество рождалось не от отсутствия мужчины в её жизни, а от множества фотографий, которые не отпускали её даже за ужином у кухонного стола. Память о «Шелесте ив» как о зачарованном месте с годами потускнела. И всё же снимки вернули ей такое острое ощущение магии этой земли, что казалось: она не просто забыла эту сторону ранчо, а по какой-то причине сознательно вытеснила её.

Дожёвывая последний кусок лазаньи, которую приготовила на ужин, она услышала, как завёлся автомобильный двигатель и взвыл, словно водитель давил на газ. Уронив вилку, Джоанна вскочила; та с лязгом ударилась о тарелку. Глухой, но всё равно громкий рёв завибрировал в стенах. Она повернулась к источнику звука — и всё же не решилась сделать шаг навстречу тому, что её ждало.

Вся эта недавняя странность началась больше трёх недель назад, когда запертый в гараже Lincoln Continental сам по себе завёлся. Насколько ей было известно, с тех пор машина не сбоила — до сегодняшнего вечера.

Зазвонил настенный телефон. Вздрогнув, Джоанна взглянула на него, уверенная, что это снова та женщина, которая звонила ей до рассвета в этот долгий день. Пусть звонит. После четырёх гудков включится голосовая почта.

Но не включилась. Телефон продолжал звонить — звонить, звонить, — а в гараже ритмично рычал двигатель, словно некая сила, неподвластная её пониманию, намеревалась выдавить из неё ответ.

Она подошла к телефону. На дисплее не высветилось ни номера, ни имени.

Джоанна смотрела на трубку, и пронзительный звон требовал внимания; тем временем рёв в гараже усиливался, пока в воображении не вспыхнул безумный, но пугающе убедительный сверхъестественный сценарий: откажет стояночный тормоз, коробка сама перескочит из «паркинга» в «драйв», дом содрогнётся, когда одержимая демоном машина проломит стену гаража и ворвётся на кухню — раздавит её насмерть о холодильник.

Она сорвала трубку с рычага — и звон умолк. В гараже Lincoln перестал газовать и перешёл на холостой ход. Как и прежде, заговорил смутно знакомый, но неузнаваемый женский голос — без эмоций, в пугающе спокойной манере, совершенно не соответствующей словам.