Он начал вставать, но огни появились с другой стороны, и он снова опустился на колени.

И тут он вспомнил Отца на коленях — и в слезах. Это было давно. Джимми забыл об этом. До сих пор. Это было тогда, когда его мать ушла к Богу. Отец на коленях возле её кровати плакал и плакал, будто не сможет остановиться никогда. Слушая, Джимми был растерян, ему было грустно и страшно и даже мутило, и он вырвал в туалет, а потом пошёл в свою кровать и плакал какое-то время.

Вспомнив это сейчас — один за кустами, под дождём, на ветру и в темноте, — он снова заплакал. Он плакал очень сильно. Он плакал по матери, ушедшей к Богу, даже если уйти к Богу — это хорошо; плакал по своему покалеченному отцу; но не только по ним — плакал по всякому, чего он не мог назвать, мог только чувствовать.

Он пытался подняться с колен, но не мог, и тогда он уже сидел в мокрой траве, вытянув ноги вперёд: вода падала с неба, и вода падала из его глаз — будто погода была вокруг него, и внутри него, и повсюду.

Как и радость, грусть не длилась. Чаще всего было то место посередине, поэтому слёзы остановились раньше, чем погода. Никаких огней не было ниоткуда, кроме тех, что иногда били с неба, — и он поднялся и вернулся на дорогу.

Белые линии всё ещё были там — где-то прерывистые, где-то сплошные, — значит, девочка тоже была там, не ушла к Богу. Он шёл по линиям — не грустный и не радостный, просто посередине, двигаясь так, как он двигался: от этого одни смеялись, а другим становилось страшно.

Он знал кое-что, что, может быть, девочке нужно знать, хотя какое-то время он не знал, что именно он знает, будто слёзы смыли это из него. Но потом он снова знал.

Девочке нужно было знать о Нечто, которое хотело сделать ей больно: что это такое и где оно прячется. Джимми мог помочь ей.

Он знал кое-что о том, что такое Нечто, и знал, где Нечто прячется. Он не знал, как добраться до Нечто там, где оно прячется, но девочка могла знать как.

Нечто было нехорошим. Оно никогда не было хорошим, даже когда девочка была маленькой. Сейчас оно стало ещё менее хорошим, чем раньше, будто с ним что-то пошло не так.

При ярких молниях, полыхающих в небе, при яростных крещендо дождя, дробящегося в стробоскопическом свете, при громе, обрушивающемся с вершин и прокатывающемся через перевалы, Эшер Оптайм почти готов поверить в богов — древних злобных богов, забытых на тысячелетия, но всё ещё владеющих здесь силой, поднимающихся теперь из расколотой скалы, чтобы яриться на смертных, которые больше им не поклоняются. Ветер воет яростью покинутых божеств, самые злые порывы раскачивают его Land Rover. Даже на высокой скорости дворники не способны держать стекло чистым дольше, чем на миг. Размытый мир будто непрерывно растворяется и складывается заново — словно он движется сквозь завесы между рядом реальностей.

Там, где под колёсами хороший хардпан — естественно цементированная глина, — грунтовая дорога лесной службы, вероятнее всего, останется проезжей для полноприводной машины ещё много часов. Но в этом свирепом ливне, там, где полотно — более пористая почва, даже Rover, с увеличенным клиренсом и на широких шинах, рискует увязнуть.

У Эшера те же карты туристских троп, которыми пользуются беглецы, и он знает лучшее место для засады. В конце тупикового каньона сходятся две гряды: та, к которой они направились, вырвавшись из церкви, и вторая — пересекающая первую у самого конца каньона. Эта служебная дорога пересекает первую гряду в четверти мили от точки схождения. Но если Эшер завязнет до того, как доберётся туда, и ему придётся идти пешком, он никогда не догонит Пул и Филдинга.

Лучший вариант — развернуться, пока он ещё держится на плотном хардпане (хотя и он уже начинает смазываться), поспешить обратно в Зиппору и идти напрямик к окружной дороге. Открытые поля, заросшие травой, сорняком и ежевикой, дают достаточно сцепления, чтобы он наверняка добрался до асфальта.

Хоть шторм и разыгрался так быстро и с такой силой, что вынуждает его менять план, Эшер не тревожится. Если они выбрали лучшую тропу — ту, что ведёт наиболее прямо из гор вниз, к озеру Сапфир, к ближайшему обитаемому ранчо, «Шелесту ив», — он может оказаться на восточном берегу озера, пожалуй, часа на два раньше них. Он будет готов срезать их дробовиком, загрузить тела во внедорожник и отвезти обратно в подвал церкви, добавить их к некрополю — туда, где им и место.

Если мальчишка по-глупому свернул на другую, более трудную тропу, Офелия с этим не справится — изнеженная пригородная девчонка в розово-песочных беговых кроссовках. Она быстро выдохнется или упадёт и сломает кость. И даже если чёртов пацан не окажется вынужден тащить её на себе, ему всё равно не хватит ни навыков, ни силы, чтобы справиться с горами и бурей без отца — знаменитого историка и человека действия, который теперь приправляет трупное варево под церковью.

Как бы то ни было, Природа благоволит им не так, как она благоволит Эшеру: они не отсекли в себе способность плодиться и губить мир. В награду за высшую жертву Эшера зелёная Природа принесёт серую смерть стервозной суке и мальчишке — либо своей рукой, либо рукой Эшера.

Вот ради таких моментов и берегли батарейки Tac Light: голый, выветренный камень — местами настолько гладкий, что дождь полировал его до опасной скользкости; а местами там, где широкий гребень внезапно сужался, прежний склон обрывался отвесным падением — в одну сторону или в обе сразу. Теперь гребень вывел их к расщелине шириной в два фута — свидетельству силы древнего сейсмического толчка, который люди той поры могли бы счесть доказательством того, что в земле спят великаны и, ворочаясь во сне, сеют на поверхности разорение. Свет показал разлом — и в свете они перепрыгнули.

Опасности этой тропы были приемлемы, потому что хребтовые гребни давали путникам более быстрый путь, чем низины. Меньше деревьев — значит, тропа прямее; меньше подлеска — значит, идти легче. Здесь, наверху, не было ни буреломов, ни склонов из хрупкого сланца или сыпучего гравия, которые норовят поехать под ногой.

Большую часть пути тропа была достаточно широкой, чтобы Колсон мог держать Офелию рядом, а не вести её впереди и не оглядываться беспрестанно, проверяя, не отстала ли она и не попала ли в беду. Идти ей было нелегко, но она держалась — и не просто держалась. Не жаловалась, не просила остановиться, чтобы перевести дух или размять ноющие мышцы, и, хотя неподходящая обувь наверняка причиняла боль, она не подавала виду. Может, она регулярно ходила в зал. А может, бегала на длинные дистанции.

Ужас и инстинкт выживания способны заглушать боль и давать больше выносливости. Колсон читал об этом в научном журнале. Может, так оно и есть, хотя не всё, что читаешь, правда только потому, что это написано учёным или другим экспертом. Отец приучил его к этому, сравнивая, как разные историки описывают одни и те же события.

Конечно, Офелию подгоняло и то, что случилось с её сестрой. Для неё это было попыткой отыскать смысл в бессмысленной аварии, тогда как Колсона двигала жажда мести. Она хотела найти значение в трагедии, надежду — перед лицом утраты. А он хотел, чтобы убийца его отца мучился и умирал медленно, самым жутким способом, какой только можно придумать. Он понимал: её мотив чист, а его — нет. Ему было всё равно. Отец сказал бы ему, что ему следовало бы об этом заботиться, и, может быть, когда-нибудь он действительно будет. Но сейчас именно не заботясь и позволяя себе месть, он находил в себе больше выносливости. В конце концов, ему всего тринадцать — возраст, который не так давно отец, поддразнивая, называл «варварским». Когда всё это закончится, времени, чтобы стать лучше, у него будет предостаточно.

Цена за движение по верхам — большая открытость стихии. В эту мрачную ночь цена была пугающей: ветер — бич, дождь — жалящий рой. Дождевика у них не было, и они промокли насквозь. Намокшая одежда тянула Колсона вниз, мокрые носки сбивались и перекручивались в походных ботинках, которые в таком ливне уже не могли оставаться водонепроницаемыми. Будь холоднее, они с Офелией попали бы в серьёзную беду. К ночи температура упадёт: в конце концов, это всё-таки Монтана. Но, если повезёт, они успеют добраться до людей и безопасности прежде, чем холод высосет из них силы.