Она отпила кофе — тепло прогнало озноб, — но творческое начало оставалось замороженным. Пальцы не находили слов на клавиатуре. Текущий роман шёл хорошо даже тогда, когда странные сны стали ночным явлением, но с тех пор, как в них появились животные, она не продвинулась ни на шаг.

Никогда прежде Джоанна не страдала от писательского ступора. Её мучительная неспособность создавать новое подсказывала, что исключительно яркие сны могут быть либо симптомом какой-то физической проблемы — возможно, связанной с мозгом, — либо признаком психологического узла, который нужно развязать. Медленно, день за днём, она всё серьёзнее думала о том, чтобы обратиться за помощью.

Докторов и психотерапевтов она не боялась. И всё же каждый раз, когда она брала телефон, чтобы записаться к своему врачу, Джону Вонгу, сомнение быстро разрасталось в странный, срочный страх. Она была уверена: если обратиться за помощью по этому поводу, её жизнь — такая, какой она её знала, — резко изменится к худшему. Джоанна не была суеверной и не была склонна к иррациональным страхам. Сначала собственная реакция удивляла её, потом раздражала, а в последнее время начала тревожить почти так же, как сами сны.

Теперь, глядя на экран, на последнее предложение, написанное почти две недели назад, она услышала звонок настольного телефона. Немногие друзья знали номер её мобильного; домашний номер она сообщала куда более широко. Стационарные у неё были на всякий случай — потому что… ну, всё разваливается. В один день мать рядом с тобой, на следующий — мертва. Как бы надёжно ни выглядело, вся система мобильной связи уязвима для хакеров, солнечных вспышек и прочих сбоев. Линий у неё было две; вторая — с переадресацией, чтобы она не пропустила звонок редактора или агента, разговаривая по первой. Индикатор первой линии мигал настойчиво, но на дисплее светилось: АБОНЕНТ НЕИЗВЕСТЕН.

Робозвонки были бедой — хотя обычно не в три часа ночи. Она дала звонку уйти в голосовую почту, но звонивший повесил трубку, не оставив сообщения. Через полминуты зазвонила вторая линия. Опять — никакого определения. Никакого сообщения.

Зазвонил мобильный — лежал справа от компьютера. Хотя номер снова был неизвестен, Джоанне стало достаточно любопытно, и она приняла вызов.

— Алло?

Голос женщины показался смутно знакомым, но это не был голос близкой подруги.

— Джимми Два Глаза. Ты его помнишь?

— Нет. Кто это?

— Тебе было шесть, а Джимми Два Глаза — девять.

— Я не знаю его. Чего вы хотите?

— Теперь, когда ты услышала его имя, ты скоро вспомнишь.

— Кто вы?

— Мне нужна твоя помощь.

Эти четыре слова прозвучали не как эмоциональная мольба, а как простая констатация. Звонившая говорила так же спокойно, как человек, отвечающий на опрос о предпочтениях стирального порошка, даже когда добавила:

— Я не знаю, к кому ещё обратиться. Только к тебе, Джоджо.

В детстве Джоджо было прозвищем, которое дала ей мать. Кем бы ни была эта женщина, это была не Эмелия. Мёртвые не звонят с Того Света.

Это был век мошенников, дураков, проходимцев и хакеров. Джоанне хватало встреч с ними. На обманщиков у неё не было терпения. И всё же странность звонка почему-то казалась связанной со снами, которые в последнее время мучили её. Поэтому вместо того, чтобы сразу повесить трубку, она снова спросила:

— Кто вы?

Звонившая, всё так же буднично, сказала:

— Я в тёмном месте, Джоджо.

— И где это?

— Это темнота в голове.

— Да? Ладно. Но откуда вы звоните?

— Ты знаешь.

— Откуда мне знать?

— Ты знаешь.

— Я не собираюсь играть в эту странную игру. Скажите, кто вы, или звоните 911.

— Только ты можешь мне помочь, Джоджо.

Джоанна оборвала вызов. Рука дрожала. Озноб, с которым она проснулась, вернулся.

Она пересекла комнату к угловому столику и налила ещё кофе. Стояла там, держа кружку обеими руками, и пила горячий напиток.

Она не знала никого по имени — или по прозвищу — Джимми Два Глаза. Но когда прошептала это имя в пар, поднимающийся над кофе, озноб, который её тревожил, усилился и прошёл по позвоночнику от основания черепа до копчика.

Откуда вы звоните?

Ты знаешь.

Откуда мне знать?

Ты знаешь.

И вдруг, с новым прозрением, она стала оглядывать комнату — ту самую, в которой жила двенадцать лет. Пёстрый ковёр навахо словно парил над бледно-золотым кленовым полом, и узор на нём казался наполненным мистическим смыслом. У стены стоял декоративно расписанный колониальный trastero с распахнутыми дверцами; полки были заставлены предметами народного искусства: керамикой пуэбло; затейливыми жестяными рамками с чёрно-белыми фотографиями старого Санта-Фе; bulto — фигуркой Младенца Христа, вырезанной из хлопкового дерева, покрытой тонким слоем гипса и раскрашенной Луисом Тапиа. Два удобных кожаных кресла были укрыты бахромчатыми пледами Pendleton — мягкие бежевые, красные и синие узоры.

Она не просто обставила этот дом; она курировала его содержимое, словно это была многокомнатная музейная инсталляция. Она думала, что собирает свою версию стиля Санта-Фе, отражающую этот легендарный город, который она любила. Теперь она поняла, что получился деревенский, но утончённый интерьер, который в какой-то мере можно встретить и за пределами Нью-Мексико; что он, в сущности, не редкость в скромных сельских домах хоть в Вайоминге, хоть в Монтане — в тех местах Настоящего Запада, которые ещё не так полностью уступили современности, как Новый Запад по ту сторону Скалистых гор.

Она поняла также — и с ещё большим изумлением, — что окружила себя вещами, напоминающими об обстановке каменного дома в «Шелесте ив», где она прожила первые девять лет и четыре месяца своей жизни.

Хотя она покинула ранчо двадцать четыре года назад и её детские воспоминания отчасти затуманила пыль времени, ей казалось невероятным — необъяснимым, — что до этой минуты она не распознала влияние «Шелеста ив» в доме, который создала для себя. Казалось, будто она подсознательно подавляла воспоминания об этом месте — возможно, в защиту от душевной боли, связанной с трагедиями, случившимися там.

Любимым видом упражнений у её матери была гребля: она выводила на озеро Сапфир небольшой ялик, который был виден из их дома. Почти каждое утро она выходила на воду на рассвете — и однажды не вернулась. Озеро площадью шестьсот акров местами было глубиной до трёхсот футов, но властям не пришлось протаскивать его кошками в поисках тела: её вынесло на галечный пляж, в тень хлопковых деревьев. Окружной коронер решил, что она, должно быть, качнула лодку и выпала за борт, а падая ударилась головой о планшир, и утонула без сознания.

После смерти матери и, двумя неделями позже, гибели отца, Сэмюэла, Джоанна уехала жить на двенадцать лет к незамужней сестре матери, Кэтрин, в Санта-Фе, в своего рода викторианский дом, набитый тяжёлой мебелью и безделушками — место, которое кому-то могло бы показаться оскорблением для изящных строений в стиле пуэбло, во многом определяющих облик легендарного города. Вскоре после окончания колледжа Святого Иоанна Джоанна получила доступ к содержимому траста, куда входили и выплаты по страховке на жизнь матери. Она купила нынешний дом, обставила его и жила экономно, пока попытка сделать карьеру писательницы не начала приносить плоды.

Она не могла понять, как один загадочный звонок безымянной женщины вернул цвет поблёкшим воспоминаниям о «Шелесте ив», но, возможно, не было случайностью и то, что после недавних снов прозвучала тихая просьба о помощи.

Что это могло значить? Что сны кто-то каким-то образом внушал? Как? С помощью наркотиков? Абсурд. Она не писала параноидальную беллетристику. Она не торговала теориями заговора, которые, словно серия цунами, прокатывались по интернету. Конечно же, совпадение по времени — всего лишь совпадение, никак не связанное со снами.

Только ты можешь мне помочь, Джоджо.