Он выждал пару часов, время от времени симулируя слабый кашель, отчего Фемке пару раз просыпалась сквозь сон.

В пять часов утра он разбудил её окончательно.

— Мне очень жаль, Фемке, — сказал он, показывая ей использованные экспресс-тесты. — Ты была просто великолепна вчера вечером, но я не должен был так рисковать тобой.

— Что это? — спросила она сонным голосом.

— У меня положительный тест на ковид. Похоже, я хожу заразным уже пару дней. Я сделал эти два теста ночью, и полоски на обоих проявились слишком четко.

— О нет, Эдди... И что теперь делать?

Он снова кашлянул пару раз, стараясь сымитировать влажный кашель с мокротой. — Я думал об этом последний час, Фемке. Нам нужно срочно изолироваться. Мы не можем рисковать, чтобы ты и дочка заразили кого-то у тебя на работе или в садике. Я подумал, что мы могли бы устроить себе что-то вроде совместного отпуска, пока будем приходить в себя.

Она вздохнула: — В летнем домике довольно холодно в это время года, Эдди.

— Я знаю. Поэтому я только что забронировал вот это.

Он показал ей фотографию квартиры, которую нашел в Валкенбюрге.

Туда они могли доехать на машине всего за пару часов.

Вторник, 29 декабря 2020 года, утро

МОНА / РОЗА

— Я видел это, Мона, и это определенно никуда не годится. Убери это, пожалуйста, будь так добра.

Начальник убойного отдела брезгливо махнул рукой на протянутую Моной фотографию шеи Карла, которую сделал врач в тюрьме Вестре. Багрово-красная, глубокая ссадина вокруг шеи её мужа говорила сама за себя и наглядно свидетельствовала о том, насколько близко лучший следователь убойного отдела был к тому, чтобы расстаться с жизнью.

— Через полчаса его переведут в следственный изолятор Слагельсе, так что, надеюсь, теперь ты довольна, — добавил он.

Какое же убожество. Он даже не мог заставить себя произнести имя Карла. Если Мона когда-то и испытывала уважение к этому легендарному шефу убойного отдела, то сейчас она кожей чувствовала, что даже у самых положительных чувств бывает свой срок годности.

— Разумеется, Маркус. И поедет он туда вместе с тем заключенным, который рисковал собственной жизнью, чтобы спасти Карла, ты меня понимаешь? Если бы не этот парень, в каком положении оказался бы ты — человек, который вообще пальцем не пошевелил, чтобы позаботиться о безопасности Карла?

Он выставил ладонь вперед, пытаясь выставить блок против очередной атаки: — Послушай, Мона. Пятеро нападавших уже доставлены в Главное управление полиции. Мы их допросим по полной программе и пустим дальше по судебной системе. Я гарантирую тебе, что они кровью искупят это дерьмо и получат солидные надбавки к срокам за покушение на убийство. Как минимум по шесть лет сверху каждому.

Она процедила сквозь зубы, глядя прямо на него: — Мы все прекрасно видели, как ты сквозь пальцы смотрел на те колоссальные риски, которым Карл подвергался последние несколько дней. Но я заявляю тебе: при любых раскладах его должны были изолировать с самого первого часа, как он переступил порог тюрьмы. Сейчас тебе просто повезло, и ты не стал соучастником его смерти. Но скажи мне, как вы планируете защищать Карла в изоляторе Слагельсе?

— Там его в любой момент могут перевести в одиночную камеру по его собственному запросу. Поверь мне, это одно из самых тихих и мягких мест в Дании, куда вообще можно упечь подследственного.

— За кратчайшие сроки Карла дважды пытались ликвидировать. — Мона на секунду запнулась. Какое же это страшное слово — «ликвидировать». Когда она думала об этом, ей стоило огромных усилий сдерживать слезы, но она обязана была справиться. Кто-то должен сохранять ясную голову, ведь если Мона даст волю эмоциям, всё окончательно полетит к чертям.

— Послушай меня. Карл сейчас далеко не в боевой форме, да и лет ему уже немало — впрочем, как и тебе. Как думаешь, Маркус, сколько бы ТЫ сам продержался под таким прессом, под которым сейчас находится он?

Она поднялась со стула: — Так что давай, прямо сейчас бери в руки мобильник и требуй от Службы исполнения наказаний, чтобы этого молодого человека, Мальте, этапировали в Слагельсе вместе с Карлом. И чтобы с этой секунды безопасность Карла была в абсолютном приоритете — особенно теперь, когда вся Дания в курсе его ареста. Ты меня вообще слышишь?!

Весь этот день Мона ходила сама не своя, глубоко потрясенная происходящим. И дело было не только в предательстве и цинизме Маркуса, не в кошмарном положении Карла и даже не в том, что старые коллеги отвернулись от него, а друзьям из Отдела «Q» закрыли всякий доступ к материалам дела. Её до глубины души потрясли сами датчане — точнее, оглушительное, звенящее отсутствие хоть какой-то поддержки.

Ни одно социальное медиа не заступилось за её мужа. Абсолютно все посты, новости и обновления статусов в Инстаграме, Фейсбуке и Твиттере были под завязку забиты тоннами ненавистнических комментариев. И хотя официальные обвинения против Карла еще даже не были обнародованы, толпа вовсю смешивала его с грязью безо всяких доказательств, приписывая ему и злоупотребление полномочиями, и коррупцию, и насилие, и недобросовестность, и жестокое поведение, и его так называемую сомнительную, бескомпромиссную погоню за высокими показателями раскрываемости. Никто не вспоминал о сложнейших делах, которые он распутал, о том, сколько убийц благодаря ему было остановлено и сколько безнадежных дел раскрыто. Карл Мёрк всего за сутки превратился в синоним предательства и чистого зла, и Мона не могла с этим смириться. Она была обязана вернуть мужу его честное имя в глазах общественности, сделать так, чтобы люди не линчевали его заочно, а, возможно, со временем даже приняли его сторону.

Когда она вошла в кабинет, всё еще кипя от ярости, Гордон был там не один. Она коротко кивнула новому следователю, который сидел в паре метров от Гордона и уставился на Мону так, словно она своим появлением отравляла его личное пространство токсинами.

— Гордон, где Роза? — спросила она.

Взгляд Гордона забегал: — Э-э-э, она... У нас тут дело на выезде... Возможно, она заскочит позже, я точно не знаю.

Затем из-под края стола осторожно показались четыре растопыренных пальца Гордона.

Мона едва заметно кивнула. Ему можно было ничего не объяснять. Она попробует зайти еще раз после четырех.

* * *

Все окна в квартире были темными, так что дома, возможно, никого не было. Здесь жил Йесс Лассен — владелец машины, на которой сбили первого адвоката Карла.

Роза на секунду замерла перед жилым блоком. В этот момент из-за угла с ревом вылетел дворник на своей уличной подметальной машине с мотором, закладывая вираж так, будто тренировал прохождение круга в Формуле-1.

— Вы случайно не знаете, Йесс Лассен дома? Я звонила ему на работу и в домофон, но никто не отвечает.

— Дома-дома, конечно, — ответил дворник, переводя технику на холостой ход. — Я видел его час назад, он как раз с покупками вернулся. На окна не смотри, у него там вечно темнотища. Йесс точно у себя, вон, если приглядишься, его там как раз видно.

Он ткнул пальцем в сторону высокого первого этажа. За стеклом действительно едва угадывался смутный силуэт, бесцельно слоняющийся по комнате.

— Он говорил, у него тачку угнали. Какая-то жуткая история с наездом на человека, все дела.

С этими словами дворник дернул за рычаг и с грохотом покатил дальше — выслеживать очередную заблудшую снежинку.

Розе пришлось звонить в дверь трижды, прежде чем хозяин открыл. Взгляд, которым он её окинул, был таким же мрачным и темным, как и его квартира. Было очевидно, что мужчина до сих пор не оправился от того, что произошло в воскресенье.

— Почему вы дома в рабочее время, да еще и во вторник? — спросила она, когда представилась и прошла в гостиную.

Он насупился: — Может, у вас, полицейских, и нет рождественских каникул, но в нашей конторе они есть. Да и как бы я до работы добрался, если криминалисты до сих пор не вернули мою машину? Сколько это вообще может тянуться?