— А потом вы решили сыграть в ту же честную игру с инспектором Даффом?

— Я верил, что покончив с Уэлби, свободен от преследования. Передо мной лежал открытый путь домой. И когда в Гонолулу я увидел у трапа Даффа… Мысль о том, что кто-то будет топтаться за мной по пятам, доискиваться, вынюхивать, была мне невыносима — второго Уэлби мои нервы уже не выдержали бы. И я решил покончить со всем этим там же, в Гонолулу. Мне не нужны были попутчики из Скотленд Ярда.

— Да. И тогда судьба послала вам попутчиков из Гонолулу, — подвел итог беседе Чарли Чен. Пароход мягко качнулся, приткнувшись к бетонной стенке причала.

Они сошли на берег первыми. Черный полицейский лимузин уже ждал Фланнери у трапа.

— Как и в прошлый раз, вы остановитесь в отеле «Стюарт»? — спросил капитан, открывая дверцу для Уэллса и Росса.

Чарли улыбнулся:

— Конечно, капитан. Можно сказать, что у меня уже появляются в Сан-Франциско свои маленькие традиции.

— Тогда давайте соблюдать и другую маленькую традицию: сегодняшний ужин за мной. До вечера, инспектор! — и, включив сирену, лимузин рванулся к воротам порта.

— Учитель! — услышал он позади и обернулся. Перед ним стояли Кашимо с пассажирским помощником. — Мистер Линч проводит меня на «Президент Тафт». Отход в два! Я скоро буду дома, учитель! Спасибо вам за все!

— С благодарностью есть смысл подождать, — Чарли взглянул на часы. — До двух я еще успею тебя проведать. А заодно снабдить тебя всем необходимым для дороги. Потому что такой герой, как ты, должен вернуться в Гонолулу не только в сиянии славы, но и в сиянии чистых рубашек! Шесть дней в одной смене белья — это уже само по себе подвиг!

— Да, учитель! — глубина поклона Кашимо была выразительнее любых слов благодарности.

Инспектор хотел взмахом руки подозвать такси, но возглас Марка Кеннавэя: «Только с нами, мистер Чен!» не позволил ему сделать это. Усевшись рядом с водителем в длинный «линкольн», Чен с подозрением вгляделся в счастливые лица устроившихся на заднем сиденье молодых людей.

— Что здесь происходит? Уж не собираетесь ли вы приобрести обручальные кольца?

— Инспектор, вы самый проницательный детектив всех пяти континентов! — засмеялась Памела. — Именно это мы собираемся сделать, — мне все-таки удалось уверить его сменять свой Бостон на карьеру юриста в нашем Детройте!

— Да, — подхватил Марк, — кто бы мог подумать, что путешествие, которое началось так плохо, закончится так хорошо!

— Кстати, — вспомнила Памела, — Минчин с Кашимо сказали нам, что на его вечеринке Росс выдал себя каким-то нечаянным словом. Что это было за слово? Мы с Марком пытались вспомнить весь его спич, но он был такой короткий! Там не было ничего особенного.

— Раз уж мы вспомнили о Кашимо, то до отхода «Президента Тафта» мне нужно ему кое-что купить, так что давайте для начала тронемся к отелю «Стюарт» — времени до отхода не так уж много. А что касается слова, которое выдало Росса, то вы просто не хотите вдуматься в то, что он сказал, повнимательнее. Я помню его слова наизусть: «Я тоже был потрясен смертью бедного Хью Морриса Дрейка, лежавшего в своей душной спальне с ремнем от чемодана доктора Лофтона на шее».

— Ну, и что тут особенного? — с недоумением спросил Марк.

— Душной! — воскликнула Памела.

— Правильно! Отдаю должное вашей сообразительности, мисс Поттер! Разве ту спальню, в которой был обнаружен труп мистера Дрейка, можно назвать душной? Одно из двух окон там было растворено, ни о какой духоте не было и речи.

— Как я могла об этом забыть? — с досадой обернулась к Марку девушка. — Когда я говорила там с инспектором Даффом, то через открытое окно до нас доносилась музыка уличного оркестра!

— Но мистер Дрейк был задушен не в этой спальне, а в соседней. Там действительно было душно: Уолтер Хонивуд упоминает в своем письме к жене, что в тот момент, когда он утром вернулся в собственную спальню, окна были заперты наглухо.

— Да, у дедушки была астма, и он смертельно боялся сквозняков — особенно в Лондоне с его сырыми влажными туманами…

— Таким образом, — продолжал инспектор, — о том, что Хью Моррис Дрейк умер в душной спальне, знало трое. Первый — это сам мистер Дрейк. Его задушили. Второй — Уолтер Хонивуд. Его застрелили. Третий — тот, кто задушил Дрейка. То есть, Джон Росс, и он сам признался в этом на вечеринке у Минчина… Ну, вот и мой отель, друзья.

Обернувшись, Чарли внимательно вгляделся в лица молодых людей.

— В ваших глазах я вижу только звезды счастья, наконец сказал он. — Пусть они остаются там всю вашу жизнь! Как говорил великий китайский император Чи Хуан Чжи, удача любит стучаться лишь в те ворота, где ее встречает улыбка!

Он вышел из машины, легко подхватил в руку чемодан и начал подниматься по ступенькам гостиницы.

Понедельник

06:19 СЕТ [44]

Объект выглядел старше, чем на фотографии. Свет уличных фонарей подчеркивал глубокие морщины на его лице и сухощавое, почти болезненное телосложение. Виктор разглядел седеющие короткие волосы и аккуратно подстриженные усы. Одет он был в элегантное пальто, ботинки начищены. Объект казался нервным – то ли от избытка адреналина, то ли оттого, что принял слишком много кофеина. Впрочем, это не имело никакого значения для того, что должно было произойти через тридцать секунд.

В досье он значился как Андрис Озолс, латыш пятидесяти восьми лет, ростом 175 см и весом 73 кг, правша, без заметных шрамов, голубые глаза, близорук.

У прохода между домами Озолс, обеими руками прижимая к животу небольшой кожаный кейс, оглянулся через плечо. Эта оглядка была совершенно дилетантской: слишком очевидной, чтобы обмануть возможного шпика, и слишком короткой, чтобы заметить его, если бы он был. Он не видел стоявшего в тени человека. Человека, который был там, чтобы убить его.

Виктор выждал, когда Озолс выйдет из освещенного места, и плавно нажал спусковой крючок.

В тишине раннего утра прозвучали еле слышные выстрелы. Две пули подряд попали в грудь Озолса. Это были дозвуковые пули калибра 5,7 мм, но более мощных и не требовалось. Свинцовые, в медной оболочке, они пробили кожу, кость, сердце и застряли рядом в позвоночнике. Озолс упал на спину, ударившись о землю с глухим стуком. Его руки раскинулись, голова повернулась набок.

Виктор вышел из тени, сделал небольшой шаг вперед. Он наклонил свой пистолет FN Five-seveN и выстрелил Озолсу в висок. Тот был уже мертв, но Виктор считал не лишним подстраховаться.

Выброшенная гильза звякнула о камни мостовой и скатилась в лужицу, отражающую желтый свет натриевых уличных фонарей. Единственным звуком был тихий свист воздуха, выходящего из двух ран в груди Озолса, – его последний выдох.

Утро было холодным и темным, восточная часть неба только начинала чуть светлеть. Виктор был в самом сердце Парижа, вблизи широких авеню и узких кривых переулков. Проход был глухим, в него не выходило ни одно окно, но Виктор чуть задержался, чтобы все-таки проверить, не видел ли кто убийства. Слышать выстрелы не мог никто: пистолет был с глушителем, так что выстрелы звучали лишь как легкие щелчки, но существовал шанс, что кто-то мог счесть это место подходящим для того, чтобы помочиться.

Убедившись, что он был один, Виктор присел у трупа, стараясь не ступить в кровь, вытекшую из выходного отверстия в виске Озолса. Левой рукой он расстегнул кейс и заглянул внутрь. Искомый предмет был там, но больше ничего в кейсе не было. Виктор достал флешку и сунул в карман пиджака. В то, что человек был убит из-за такой маленькой и безобидной на вид вещицы, поверить было трудно, но это было именно так. «Ни одна причина для убийства не хуже другой», – напомнил себе Виктор. Все дело было в точке зрения. Виктор убеждал себя, что он не делает ничего сверх того, за что ему платят, и что это дело человечество развивало и совершенствовало тысячелетиями. Он был просто на вершине этого развития.