Китаец неторопливо обмахивался письмом Мэддена.

– Отдаю должное вашей проницательности и умению логично мыслить, мистер Холли, но хотел бы сделать кое-какие скромные замечания.

– Какие же, Чарли?

– Мэдден – крупный бизнесмен, можно сказать, акула в мире бизнеса, вся же эта банда шантажистов, осадившая его, – мелочь, мелкая рыбешка. Да плевать Мэддену на то, что они стали свидетелями убийства! Он мог сообщить полиции и заявить, что убил, действуя вынужденно, превысил пределы необходимой обороны.

– Э, нет, тогда потребовалось бы свидетельство Торна, а ведь секретарь был его врагом и наверняка стал бы утверждать обратное, – возразил Боб. – Ну а главное, если Мэдден так боялся Делано из-за какой-то обличающей его, Мэддена, тайны, он не стал бы сообщать ее полиции. А ведь она бы неизбежно всплыла.

– Вы совершенно правы, – сказал детектив. – Но у меня осталось еще одно сомнение. Ли Вонг, хозяин и старый друг китайского попугая, отбыл в Сан-Франциско утром в среду, за двенадцать часов до рокового убийства. Так зачем же было его убивать?

– Вы правы. Это слабый пункт в моих рассуждениях. Может, дело в том, что Ли был верным слугой Мэддена и этого оказалось достаточно, чтобы избавиться от него? Злоумышленники предпочитали иметь дело с одинокой, беззащитной жертвой, а Ли Вонг обязательно бросился бы защищать своего хозяина. Хотя, повторяю, это действительно слабый пункт моей теории, во всем же остальном она логична и убедительна.

– Многолетняя полицейская практика научила меня, – поучительно заметил Чарли Чан, – что не следует судорожно цепляться только за какую-то одну версию. Это может привести к неожиданным и весьма плачевным результатам. Невольно стараешься подгонять под нее разные факты, а потом вся великолепная теория рушится с треском. Намного полезнее оставить разум открытым для восприятия новых идей, а не закрывать его, заполненным одной «теорией».

– Означает ли это, мистер Чан, что у вас появилась какая-то своя версия? – немного обиженно поинтересовался журналист.

– Если говорить честно, никакой цельной версии у меня пока нет. Я блуждаю ощупью в потемках. Смотрю, слушаю, наблюдаю и выжидаю. Может, что умное и придет в голову.

– Боюсь, недолго еще нам дано выжидать и наблюдать, – вздохнул Иден. – Ведь я же обещал Мэддену, что в двенадцать Дрэйкотт будет ждать его у банка в Пасадене. Мэдден вот-вот вернется и спросит, почему тот не явился.

– Ничего страшного, – сказал детектив. – Часто бывает, люди сговариваются, но что-то мешает им встретиться. Особенно когда они договариваются через третье лицо.

Иден глубоко вздохнул.

– Возможно. Но лично для меня было бы желательно, чтобы он вернулся из Пасадены в хорошем настроении. А вдруг у него с собой револьвер Билла Харта? Должен признаться, мне вовсе не улыбается валяться на полу и чтобы кто-то видел мои подошвы… Я уже целую неделю не чистил ботинки…

Киношники приехали

Солнце скрылось за покрытыми снегом горными вершинами. Высыпали яркие звезды, и в их свете пустыня стала фиолетовой. В термометре, висевшем на стене патио, ртутный столбик стал на глазах убывать. Быстро холодало, поднялся сильный ветер.

– Не помешает приготовить на ужин что-нибудь горячее, – сказал Чарли Чан. – Пойду посмотрю, что есть в запасах.

Китаец удалился на кухню, журналист уехал в город, и Боб остался один. Он сел у окна. Перед глазами расстилалась тихая безбрежная равнина. «Сколько еще свободного места в нашей Америке, – думал молодой человек. – Знают ли об этом те, что толпятся в метро, ждут в бесконечных уличных пробках, тратят много сил и времени, чтобы добраться до тесных клеток, которые они называют своим домом? А тут простор и свежий воздух, можно дышать полной грудью и всем хватит места. Хотя… Эти огромные пространства угнетающе действуют на человека, впервые попавшего в пустыню. Тут человек чувствует себя таким маленьким и слабым…»

Чарли вошел с подносом и стал расставлять на столе дымящиеся тарелки с супом.

– Кушать подано, сэр. Пришлось открыть консервы, так что я не уверен…

– Бросьте, Чарли, наверняка все вкусно.

К еде приступили вдвоем. За ужином Боб поделился с детективом своими мыслями о бренности рода людского.

– Знаете, Чарли, я только что понял наконец, почему, каждый раз оказавшись в пустыне, я испытываю какое-то беспокойное чувство.

– И почему же?

– Потому что на этих безбрежных просторах человек кажется маленьким и беззащитным. Достаточно взглянуть в окно, и тут же возникает вопрос: что значу я и мои жалкие проблемы в сравнении с этим огромным миром?

– Осмелюсь заметить, сэр, белому человеку не мешает понять эту истину и время от времени вспоминать о ней. Китаец же никогда об этом не забывает. Он всегда помнит, что человек – лишь ничтожная песчинка на берегу вечности. И сознание этого помогает ему жить спокойно, тихо и скромно. Китаец не пребывает в вечном волнении, как представители белой расы. Не портит сам себе жизнь.

– И правильно делает, – согласился Боб. – Неудовлетворенность – наша общая беда.

– Вот именно. А теперь, сэр, отведайте кусочек лосося, тоже консервы, увы. Знаете, я ведь недавно приехал в Америку, и в первый вечер в Сан-Франциско с удивлением, не веря глазам своим, наблюдал за тем, как бегут люди по переполненным тротуарам, какие озабоченные у всех лица. А куда торопиться? Торопишься или нет – конец-то для всех один.

Закончив ужин, Боб вызвался помочь китайцу убрать со стола и вымыть посуду, однако получил вежливый, но решительный отказ. Тогда он уселся в кресло и от нечего делать принялся крутить ручки радиоприемника. Вот послышался громкий, отчетливый голос диктора:

– А теперь, уважаемые радиослушатели, тот самый сюрприз, о котором мы говорили. Сейчас вы услышите голос несравненной Нормы Фицджеральд. У нее в этом году контракт с театром Мэзона, она исполняет одну из главных партий в «Июньской ночи». Что ты нам сейчас споешь, Норма? Норма отвечает, что вы сами услышите.

При имени Нормы Фицджеральд Чарли Чан, собиравшийся уже выйти из комнаты с подносом грязной посуды, остановился, поставил поднос на стол и приблизился к радиоприемнику. Оба услышали звучный голос певицы:

– Здравствуйте, мои дорогие. Я очень рада, что опять буду петь в Лос-Анджелесе.

– Ах, как бы хотелось двум джентльменам в самом сердце пустыни услышать от тебя хоть два слова о Джерри Делано вместо самой расчудесной арии, – вздохнул Боб.

Тем временем всю комнату заполнили звуки глубокого, чистого сопрано. Боб Иден и Чарли Чан в молчании выслушали арию, а когда она закончилась, Чарли сказал:

– Вот еще одно чудо, совершенное белым человеком. Как далеко мы сейчас от певицы – и в то же время так близко! Я пришел к выводу, что нам придется нанести визит этой даме.

– Вы правы, Чарли, но как это сделать?

– Предоставьте мне решить эту проблему, – ответил детектив, выходя со своим подносом.

Иден погрузился в чтение какой-то книги, но никак не мог сосредоточиться на содержании. Прошел час. Зазвонил телефон, и веселый молодой голос в трубке произнес:

– Хэлло! Что слышно? Вы все еще тоскуете по огням большого города?

– Разумеется!

– Звоню вам лишь для того, чтобы сообщить – киношники уже здесь. Приезжайте.

Повесив трубку, Боб помчался к себе – одеваться. Пробегая через патио, он заметил, что Чарли Чан разжег огонь в камине. Неверные, слабые язычки пламени освещали полное, толстощекое лицо китайца. Возвращаясь, уже со шляпой в руке, Боб задержался на минутку.

– Вы так внимательно смотрите на огонь, Чарли. Наверняка ваши мысли далеко от этого камина. Раздумываете над тайной ранчо Мэддена?

– Вы правы, сэр. Мои мысли действительно далеко. Далеко от ранчо Мэддена. Я думал о Гонолулу, где ночи мягкие и теплые, совсем не такие, как здесь, в пустыне. Признаюсь вам – тоска по родным местам и родным людям тяжким камнем легла мне на сердце. И думал я сейчас о моем скромном домике и о моих девяти детках.