Как бы там ни сложилось дальше, сегодня ему удалось защитить жену от притязаний другого мужчины. Вульгарно, по-уличному, без дуэльных кодексов и благородных вызовов. Будь он джентльменом, ему следовало бы вызвать этого подонка на дуэль.

И, скорее всего, с достоинством принять смерть от пулевого ранения или изящного укола шпаги. Это без сомнения прибавило бы ему аристократического лоска в глазах тех, кто ценит красивый уход.

Джозеф представил эту картину: себя, благородно падающего на траву с пронзенной грудью, на белой сорочке живописно растекается ярко-алое пятно. Секунданты почтительно склоняются над ним, доктор щупает пульс, а Ласселл вытирает шпагу платочком. Представил — и фыркнул.

Ведь ни стрелять, ни тем более фехтовать он не умел. В трущобах Ист-Энда этими премудростями по каким-то причинам пренебрегали. Там больше ценилось умение вовремя увернуться от ножа, затеряться в грязных переходах и пользоваться кулаками.

Джозеф усмехнулся своим мыслям. Берти был прав в одном: он плебей. И поступил так, как было заложено в нем природой и воспитанием. И плевать, что не по правилам.

Если Ласселл прибежит жаловаться — а Джозеф этого не исключал — что ж, тем хуже для него. Кому он что расскажет? Что хозяин Крэмби-Холла толкнул его, когда они прогуливались по саду? Что наступил на ногу? Что бросил деньги?

Свидетелей нет. Что значат слова какого-то обнищавшего баронета, затерянного на страницах книги пэров, против слов угольного короля?

Джозеф улыбнулся — мрачно, удовлетворенно.

Пусть жалуется. Он только глубже закопает себя.

Головная боль, отпустившая было его на улице, снова вернулась — с утроенной силой, пульсируя в висках тяжелыми, глухими ударами. Привычным движением он потер переносицу большим и указательным пальцами, но это не помогло. Боль только затаилась где-то в затылке, готовясь к новой атаке.

Джозеф выругался сквозь зубы, подошел к бару и налил себе виски - плеснул щедро, почти на треть стакана. Он опустился в кресло, развернувшись спиной к окну, чтобы солнечный свет не резал глаза, чтобы ничто не отвлекало от необходимости просто перевести дух.

Сделал глоток, зажмурился.

Обжигающий вкус превосходного шотландского виски растекся по горлу, оставляя за собой тепло и почти забытое спокойствие. Несколько бутылок он привез из последней поездки к герцогу Ротсей - это произошло в апреле, когда снег на перевалах растаял достаточно, чтобы путь к замку мог принести удовольствие, а не превращался в настоящее испытание.

Та поездка оставила тягостное впечатление.

Леди Ротсей - бывшая Минерва Иден, с которой когда-то так дружна была его жена, - медленно сходила с ума. Врачи говорили что-то о меланхолии, о слабости женского организма, об изнеженности англичанок, не привыкших к суровой жизни в Шотландии. Но Джозефу почему-то казалось, что она каждую секунду своей жизни чего-то боится. Она что-то говорила о злых духах, вздрагивала от любого шороха и, судя по изможденному лицу, почти не спала.

В Лондоне она блистала. Ее считали непревзойденной красавицей, ловили каждое ее слово, искали ее расположения. Эмили, не обладая столь яркой внешностью, всегда была в тени своей блистательной подруги. Хотя сам Джозеф никогда не входил в число поклонников мисс Иден.

А теперь врачи сходились во мнении, что леди Ротсей не проживет до конца года.

И хотя он всегда считал ее недалекой, поверхностной девицей, которая умеет только блистать в свете и вить веревки из поклонников, без содрогания наблюдать, как умирают ее красота и живой нрав, было невозможно.

Он так и не понял, как к этому относится герцог. Тот по своему обыкновению не спешил ни с кем делиться своими переживаниями, но порой ему казалось, что тот испытывает к жене нечто вроде привязанности и скорбит о ее угасании.

Джозеф сделал еще глоток, прогоняя видение.

Хорошо, что Эмили так и не спросила, что с ней произошло. Сообщать ей дурные вести ему не хотелось.

От размышлений его отвлек стук в дверь.

- Войдите.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалась его супруга. Она уже успела снять испачканные передник и перчатки, но была в том же самом светлом платье. Даже в таком, чуть неряшливом виде она казалась ему очаровательной, полной жизни, без намека на искусственность, которой так страдали столичные красавицы.

- Не помешаю? – проговорила она не очень уверенно.

- Почему ты спрашиваешь? Проходи, - Джозеф махнул рукой на кресло напротив.

- Ты провел здесь много времени. Один…, - она замялась, - Я подумала, что ты не хочешь никого видеть.

- Ну, может быть так оно и было, - усмехнулся он, - Мне нужно было прийти в себя, - кивком указал на стоящий на столе стакан, - Как видишь, мне уже лучше.

Эмили села в кресло напротив.

Воцарилось молчание. По лицу жены Джозеф видел, что она хочет задать несколько вопросов, но не решается. Он не торопил ее.

- Мистер Дэниэлс действительно искал меня? – наконец спросила она.

Джозеф усмехнулся.

- Нет, - признался он, - Не искал. Мне показалось, ты хочешь сбежать, поэтому я это выдумал.

- Спасибо.

- Спасибо? - Джозеф откинулся в кресле, не скрывая насмешливой улыбки, - Эмили, я не ослышался? Ты действительно благодаришь меня? Боже, я запомню этот день и буду рассказывать о нем внукам.

- Ты невыносим! – проговорила она, пытаясь сдержать улыбку.

- Это ты уже говорила, - он пожал плечами с преувеличенным смирением. - А вот поблагодарила – впервые за долгое время. Так что позволь мне насладиться моментом.

Он сделал театральную паузу, прикрыл глаза и блаженно выдохнул:

- Черт возьми, как же прекрасно это звучит. Эмили, может, повторишь? А то я могу подумать, что мне послышалось.

- Джозеф!

- Ладно-ладно, - он поднял руки в примирительном жесте, - Не буду больше дразнить. Может быть.

Снова воцарилось молчание — но другое. Из тех, когда уютно молчать в обществе друг друга. Джозеф вдруг поймал себя на мысли, что не чувствовал себя так спокойно уже много дней. Может быть, месяцев.

- Я думала, ты будешь злиться на меня, - наконец призналась она.

- На тебя? - Джозеф поднял бровь. - За что?

- Ну, - она замялась, подбирая слова, - со стороны это могло выглядеть … компрометирующим.

- Эмили, - Джозеф покачал головой, - Ты не такая дура, чтобы звать его в поместье, стоит мне выйти за дверь. А я не такой дурак, чтобы этого не понять.

- Не такая дура? - переспросила она с улыбкой. – Звучит обнадеживающе. Джозеф, ты всегда умел похвалить!

- Совсем забыл, что ты любишь, когда твои глаза сравнивают с сапфирами, - ухмыльнулся он.

Она фыркнула, но в глазах заплясали смешинки. Джозеф смотрел на нее и вдруг понял, что это, наверное, самый нормальный разговор с момента их свадьбы. Без обвинений, без страха, без обид, без этой проклятой натянутости, которая висела между ними с момента, как они произнесли брачные клятвы.

По взгляду жены он понял, что она вспоминает их отношения в Лондоне - не начало, не ссоры, а то, что предшествовало скандалу. Глаза ее подернулись дымкой, на губах появилась мягкая, мечтательная улыбка, а на щеках — легкий румянец. И судя по смущению, она вспоминала одну из тех сцен, когда он ее целовал.

- Знаешь, я иногда вспоминаю, как все начиналось, - задумчиво проговорил Джозеф, - Мне кажется, у нас было все хорошо. Мне жаль, что я все испортил.

Эмили с удивлением посмотрела на мужа. На миг ему показалось, что она сейчас скажет ему что-то в упрек, но она лишь промолвила.

- Мне кажется, мы оба все испортили, - она помолчала и озорно добавила, - Но ты, разумеется, виноват больше.

Они рассмеялись - одновременно, легко, как не смеялись уже очень давно. Джозефу вдруг захотелось вскочить со своего кресла, схватить Эмили и закружить ее по библиотеке. Зарыться лицом в волосы, вдохнуть запах. Возможно, она была бы не против, но рисковать он не хотел. Слишком уж хрупким было это перемирие, слишком осторожно они двигались друг к другу.