Сложись все иначе, она бы провела эти полтора года рядом с ним в Глазго. Своими глазами видела бы дикие вересковые пустоши, слышала бы шум промышленного городка, прониклась бы варварским очарованием края.

Он был умен. Иногда даже почти обаятелен в своей странной, неотесанной прямоте. В нем не было и тени той слащавой, удушающей деликатности, что царила в ее привычном деревенском кругу. Те никогда не перебивали, никогда горячо не спорили, всегда подбирали слова так, чтобы никого не задеть.

Джозефу были неведомы эти условности. Он мог задеть, но теперь делал это беззлобно, скорей, чтоб раздразнить. Эмили помнила, как еще полтора года назад его слова были пропитаны неумолимой жестокостью, но, по-видимому, он не кривил душой, говоря, что изменился.

Мог в споре вскрыть слабость ее аргументов одним точным, как удар хлыста, вопросом. И это бодрило. Заставляло кровь бежать быстрее, ум - работать острее. После разговора с сэром Альбертом она чувствовала себя умиротворенной, как послушный ребенок, которого похвалили за хорошее поведение. После словесной дуэли с Джозефом, даже самой безобидной, она чувствовала себя живой и словно проснувшейся после долгого сна.

И это пугало ее больше всего. Потому что это тепло, эта странная интеллектуальная близость, этот комфорт в его присутствии - все это было чудовищно несправедливо по отношению к сэру Альберту. Будучи женой Джозефа, она абсурдно чувствовала, будто изменяет именно сэру Альберту. Это открытие повергло ее в замешательство и привносило что-то едкое в ее общем-то спокойную, размеренную, но при этом насыщенную и полную огня жизнь в Крэмби-Холле.

Однажды после ужина, когда слуги убрали со стола, а они остались вдвоем при свечах, Джозеф, разглядывая пламя, вдруг спросил, не переводя взгляда на Эмили:

- Томас писал, что ты ведешь насыщенную светскую жизнь. Частые визиты, вечера, ярмарки, даже, кажется, книжный клуб или что-то в этом роде. А с некоторых пор - тишина. Из-за меня?

Вопрос был задан ровным, деловым тоном. Но Эмили почувствовала, как у нее перехватило дыхание, а пальцы непроизвольно впились в складки белой скатерти.

Он понимал. Конечно, он все видел и все понимал. Глупо было надеяться, что этот человек что-то упустит.

- Вовсе нет, - выдавила она, надеясь, что голос не выдаст паники, - С чего ты взял?

- Эмили, - он глубоко вздохнул и откинулся на спинку стула, допивая свой бренди, - Ты так и не научилась хоть сколько-нибудь прилично лгать. Хотя причины твоего затворничества мне, в общем-то, понятны.

- Местное общество бывает утомительно, - пробормотала она, сама понимая, насколько жалко и неубедительно это звучит.

- Да, - неожиданно согласился он, и его губы тронула та самая знакомая, насмешливая полуулыбка. - Оно может вымотать кого угодно. Но тебе придется с этим что-то поделать.

Он поставил бокал на стол, рассматривая, как бликует стекло в свете свечей.

- Завтра воскресенье. Нас будут ждать в церкви. Держу пари, всем давно не терпится взглянуть на вернувшегося хозяина Крэмби-Холла.

Утро воскресенья выдалось на редкость ясным и тихим. Солнце золотило крышу Крэмби-Холла, а в воздухе витала та особая, торжественная и одновременно волнительная тишина, которая бывает только перед тем событием, которое неизбежно окажет влияние на дальнейшую жизнь. По крайней мере так думала Эмили.

Она стояла у зеркала в своей спальне, в десятый раз поправляя складки голубого батистового платья. Несмотря на скромный покрой, сегодняшний наряд был для нее маленьким бунтом. Вместо привычного темного сукна - нежный цвет утреннего неба. Вместо строгой отделки - полоска тончайшего кружева на вороте и манжетах, да мелкая вышивка на лифе: синие васильки и желтые лютики, словно сорванные с ее собственного луга. Чопорной Эмили, предпочитавшей сливаться с обстановкой, сегодня по какой-то необъяснимой, тревожащей ее самой причине захотелось выглядеть чуть заметнее, чем обычно. Но ее смелости хватило лишь на платье. Напрасно Сара предлагала надеть новую шляпку, идеально подходящую в тон к платью, которую Эмили в каком-то приступе безумного легкомыслия купила в Лондоне еще прошлым летом, но так и не набралась смелости надеть, или сделать более изящную прическу, вместо обычного простого пучка, придававшего ей вместе с именно этим платьем чуть простоватый вид.

Несколько раз она спрашивала саму себя, зачем ей это. Но не смогла ответить. В последние дни она чувствовала себя такой расслабленной, как никогда прежде, чаще отдыхала, больше гуляла. Возможно, и при этой мысли щеки покрывал розоватый румянец, ей даже хотелось произвести впечатление. Вот только, для чего? Мысль была слишком опасной, чтоб углубляться в нее.

Ее пальцы сейчас чуть подрагивали, с трудом справляясь с крошечными жемчужными пуговицами на манжетах. Можно было позвать горничную, но сейчас она отчаянно нуждалась в одиночестве - чтобы собрать в кулак разбегающиеся мысли, подготовиться к неизбежному.

Она окинула себя в зеркале придирчивым взглядом. Отражение казалось ей бледным и напряженным. Она словно наяву слышала приглушенный шепот соседей, чувствовала на себе десятки любопытных глаз. И хуже всего - представляла себе взгляд сэра Альберта: полный немого вопроса и укоризны. Она все еще не дала ему ответа. Мысль о том, чтобы встретить его сегодня, заставляла сердце сжиматься от стыда и паники.

Хорошо, что они никогда не демонстрировали своих симпатий друг другу и вели себя скорей как добрые друзья. Для нее самой стало полной неожиданностью его предложение. Да и сэр Альберт скорей искал не страсть, а спокойную гавань. А раз так, она была уверена, что их отношения не стали достоянием общественности и можно было бы не бояться злых языков.

Легкий скрип двери заставил ее вздрогнуть. В зеркале, позади своего отражения, она разглядела Джозефа.

Эмили подсознательно ждала, что он вернется к старой своей привычке и явится в чем-то кричащем, неуместно роскошном. Но он был одет с подчеркнутой, почти аскетичной элегантностью: темно-серый сюртук безупречного кроя, белоснежная сорочка, светлый платок завязан совсем по-простому. Никаких золотых цепочек, вычурных жилетов, массивных брошей с огромными камнями. Только строгость, но не суровая, отличающая Джозефа-промышленника, а та, что и приличествует доброму прихожанину. Его рыжие волосы аккуратными волнистыми прядями обрамляли лицо, ниспадая на плечи. Он привлечет внимание, но впервые на ее памяти - не вульгарностью, а хорошим вкусом.

Секунду он молча стоял. Его взгляд скользнул по ее фигуре, оценивая от прически до узких манжет. Эмили замерла, ожидая его реакцию, и на мгновение ей показалось, что в отражении в его глазах мелькнуло одобрение.

Но уже через миг его лицо по какой-то неведомой причине исказилось ненавистью. Она уж и забыла, что он способен на такие эмоции. За прошедшую неделю он ни разу не позволял себе ничего подобного.

Эмили испуганно обернулась, но гримаса уже исчезла, словно ее и не было, оставив вместо себя холодное равнодушие. Хотя видение было настолько ярким, что по ее спине пробежал холодок.

- Я смотрю, ты уже готова, - произнес он.

Его голос звучал ровно, но в нем была странная, приглушенная горечь, будто он говорил о чем-то крайне неприятным, словно ее вид мог оскорбить его.

Эмили кивнула, сбитая с толку. Что могло вызвать такую реакцию? Платье? Прическа?

- Похвально, - ядовито усмехнулся он, предаваясь каким-то своим мыслям. - Ты тщательно подготовилась. Новое платье. Кружево. Цветочки. Мило. Я был бы крайне тронут, если бы не понимал, для кого предназначен этот наряд.

Он сделал шаг в комнату, претворив дверь, и пространство между ними вдруг наполнилось напряжением.

- Джозеф… - начала она, чувствуя, как краска стыда заливает ее щеки.

- Я не собираюсь с тобой ссориться, - он поднял руку в останавливающем жесте и приглушенно продолжил, очевидно, не желая делать их разговор достоянием прислуги, - Но позволь мне напомнить тебе одну простую вещь. Ты - моя жена. И мне очень хотелось бы верить, что, увидев сегодня своего мистера Как-его-там, ты не бросишься демонстрировать ему свой новый наряд, начисто забыв о приличиях.