На глазах проступили пьяные слезы, покатились по щекам. Эмили со злостью смахнула их тыльной стороной ладони.

— А знаешь, что самое жалкое? Я ведь любила тебя! Безродного угольщика! – она сорвалась на крик и подбежала к нему, осыпая его грудь ударами своих маленьких кулачков.

Джозеф не пытался ни укротить ее ярость, ни защититься. Ее удары не причиняли ему ни малейшего физического вреда. До того она обессилела за этот месяц. Но каждое движение, каждое слово, каждый удар причиняли ему куда более сильную боль.

— Рейчел никогда бы даже не взглянула на тебя! Она бы никогда не стала твоей женой. Слышишь? – она остановилась и подняла голову, взглянув ему в глаза, - С первого же взгляда она возненавидела тебя! – захлебнулась криком, - А я тебя любила! Но теперь ненавижу! Ненавижу! Боже! Зачем же ты приехал? Не хочу тебя больше видеть! Уходи!

Она продолжала бить его, но ярость постепенно угасала, уступая место рыданиям. Плечи сотрясались, тело обмякло. Почувствовав, что Эмили сейчас упадет, Джозеф подхватил ее на руки — и сердце его сжалось от внезапного открытия: она стала совсем легкой, почти невесомой, словно за эти недели одиночества и отчаяния она и впрямь начала медленно таять.

Он опустился в то самое кресло, где сидела раньше его жена, бережно прижимая ее к себе. Укачивая, как малое дитя, он сидел с ней на руках. А она уткнулась ему в грудь, орошая слезами и слюной дорогой жилет. Но сейчас это волновало его менее всего. Когда рыдания наконец стихли, плечи перестали вздрагивать, а измученная супруга затихла, он молча поднялся и направился к двери, неся ее на руках.

Лакей поджидал его у входа — и, без сомнения, слышал каждое слово, мельком отметил про себя Джозеф, пообещав разобраться с этим позже.

— Где покои миссис Эттвуд? — тихо спросил он, не желая тревожить и без того беспокойный сон жены.

Лакей застыл на месте, его лицо выражало тупое недоумение. Он уставился на хозяина с разинутым ртом, словно перед ним было невиданное диво.

- Почему я должен повторять дважды? – сквозь зубы процедил Джозеф, чувствуя, что терпение, и без того почти исчерпанное тяжелой утомительной дорогой и мучительной сценой с женой, подходит к концу.

Лакей беспомощно заморгал, его мозг явно с трудом перерабатывал простейшую информацию.

- Покои... миссис Эттвуд... — он бессмысленно поводил взглядом по темному коридору, словно пытаясь сообразить, кто же такая эта загадочная миссис Эттвуд. - Ах... эта... - Наконец, тусклая искра понимания мелькнула в его глазах. - Туда! - он ткнул пальцем куда-то темноту и сделал шаг.

«Ах эта…» - злорадно отметил про себя Джозеф столь непочтительное обращение к своей жене. Ему предстоит увлекательнейшая беседа со здешней экономкой.

- Возьми канделябр, болван, - не удержавшись рыкнул Джозеф, не желая на ощупь пробираться этими темными мышиными ходами, где никто не додумался повесить на стену хоть бы один светильник.

Лакей судорожно ухватился за подсвечник, но от неловкости чуть не уронил его. Воск капнул на рукав его ливреи, но тот, казалось, даже не обратил на это внимание.

Он засеменил вперёд, держа канделябр так неровно, что тени плясали на стенах, превращая и без того мрачный коридор в некое подобие преисподней. Время от времени он оступался, бормоча что-то невнятное себе под нос, неуклюже переваливаясь, то замедляя, то ускоряя шаг, и постоянно оглядывался с глуповатой ухмылкой, словно ожидая одобрения за свою расторопность.

Джозефу приходилось сдерживать новый взрыв ярости. Казалось, само Провидение издевается над ним, подсовывая в столь сложный момент его жизни самого бестолкового слугу во всём Кенте. Чем этот недоумок заслужил доверие мисс Хитклиф?

Отправляя её сюда, он дал ей самые четкие инструкции, подробно расписывая, что надлежит сделать, как содержать дом и самое главное – как вести себя с хозяйкой. Но не помнил, чтобы говорил: «Нанимайте деревенских дурачков и спаивайте мою жену».

Его взгляд упал на спящую жену. Он бережно нёс её, ступая с невероятной осторожностью, боясь разбудить. Эмили доверчиво прижалась щекой к его плечу, её прерывистое, шумное дыхание обжигало шею. Оно отдавало дрянноватым виски, бутылку которого она по-видимому приговорила в одиночестве за эту ночь, щекотало его. Но странным образом этот запах не вызывал у него отвращения, лишь щемящую боль в груди.

Ему доводилось видеть прежде допившихся до бесчувственности людей. В детстве они вызывали страх, иногда какое-то бесшабашное мальчишеское веселье, а позже – брезгливость, как бывает, когда видишь, как грязь из зловонной лужи липнет к начищенным ботинкам. Но Эмили… Эмили сейчас вызывала иные чувства, понять которые он пока не мог.

Войдя в комнату, он на мгновение застыл, окидывая взглядом скромную, почти аскетичную обстановку. Ни единого канделябра, ни единого украшения, ни намека на уют, как должно было бы быть. Стылый камин давно не растапливался.

В Джозефе тихонько начала закипать ярость.

Он, выросший в нищете и холоде, ненавидел зимнюю стужу больше всего на свете, вспоминал детские дни, когда особенно морозными ночами не мог заснуть и прижимался к родителям в тщетной попытке согреться. Поэтому-то в его особняке всегда ярко пылали натопленные камины. На содержание Крэмби-холла он выделил достаточно денег, чтобы здешние обитатели не знали холода. Так почему тогда здесь не топят камин?

Ремонтные работы обошлись дороже, чем он думал? Почему ему не доложили об этом? Уму не постижимо, жена угольного короля мерзнет в родовом поместье, экономя на угле!

Продолжая двигаться с той же неестественной для него осторожностью, он опустился на колени у кровати и так же медленно, словно хрустальную вазу, положил Эмили на простыни.

Лакей стоял посреди комнаты, бестолково озираясь и переминаясь с ноги на ногу, явно не понимая, что делать дальше.

- Убирайся отсюда! – вновь рявкнул ему Джозеф, - Да оставь свет!

Тот поспешил ретироваться, напуганный свирепостью хозяина, оставив подсвечник у входа в комнату.

Джозеф перевел взгляд на жену. Поправил чуть задравшееся платье, смахнул со лба растрёпанные волосы. Его пальцы на мгновение задержались на её щеке, ощущая влажный след слёз.

Он сидел так, казалось, целую вечность, всматриваясь в её бледное, искажённое следами страдания лицо и вспоминал, как еще час назад она кричала, что ненавидит его. Наверное, он заслужил это.

Потом, с тихим, почти неслышным вздохом, он поднялся, накинул на неё одеяло и, не оглядываясь, вышел.

Спускаясь на первый этаж в гостиную, он чувствовал, как усталость наваливается на него тяжёлой волной.

Он провел в дороге почти трое дней, останавливаясь на постоялых дворах лишь для того, чтобы переночевать да поменять лошадей. Дороги занесло снегом и ему приходилось каждые несколько миль останавливаться, чтобы разгрузить карету, вытащить ее из очередного сугроба и продолжить путь. После первого же дня он нанял еще один экипаж, где оставил купленные в Лондоне к Рождеству безделицы, наказав Рэндольфу позаботиться о них, чтобы дальше ехать налегке, пустив второй экипаж следом.

Он не жалел ни себя, ни секретаря, ни кучера, ни лошадей – так отчаянно он хотел успеть до Рождества оказаться в Крэмби-Холле.

Но опоздал. Опоздал на целый месяц.

Заметив у лестницы снова того туповатого лакея, одно присутствие которого вызывало в нем бешенство, он рявкнул:

- Мисс Хитклиф! И Томаса! Немедленно!

Лакей стоял, беспомощно моргая. Его лицо выражало тупое недоумение, словно он пытался решить сложнейшую задачу.

- Кого-кого? – глуповато спросил он, еще толком не знакомый с нравом хозяина, который не выносил таких вопросов.

Джозеф медленно повернулся к нему. В его глазах вспыхнули опасные огоньки.

- Ты что - не знаешь имен тех, кому служишь? - голос стал опасно тихим и зловещим, - Мисс Хитклиф. Экономка. И Томас - мой секретарь, с которым я приехал. Если через пять минут я их не увижу, - он сделал паузу, давая лакею возможность обдумать свои слова, - ты будешь искать новую работу. На шахтах в Шотландии. Ты меня понял?