Но что она могла сейчас сказать ему? Какой дать ответ?

- Я не хотела… - начала она.

- Я знаю, - мягко и понимающе перебил ее сэр Альберт. В его голосе было столько сострадания, столько готовности простить все, что угодно, что Эмили едва сдержала слезы, - В вас никогда не было жестокости. Это все влияние вашего мужа.

Он помолчал и продолжил, понизив голос до шепота.

- Посмотрите правде в глаза. Он никогда не был достоин вас. Кто он и кто вы? Он – нувориш, выскочка, грубый мужлан без манер и воспитания. А вы – дочь маркиза, и заслуживаете самого благородного спутника рядом. Ваше место - в обществе, среди равных.

Он снова помолчал, чтоб через несколько мгновений вдохновенно продолжить.

- Он запер вашего отца в лечебнице, - в его тоне послышался праведный гнев, - Запер, чтобы безраздельно контролировать вас, чтобы вы были полностью в его власти, чтобы некому было защитить вас. И сегодня намекнул, чтоб и я исчез из вашей жизни. Он хочет лишить вас всех, кому вы дороги, чтобы владеть вами, - проникновенно продолжил сэр Альберт и грустно улыбнулся, - Мне больно видеть, как он хочет подчинить вас, чтоб вы не могли и шагу сделать без него.

Эмили замерла. Его речь звучало проникновенно, бархатистый тембр с грустными нотками обволакивал. И хоть в словах сэра Альберта была своя правда, но… ее не покидало ощущение чего-то неправильного, но она не могла понять, чего именно.

Как будто слушала безупречно исполненную симфонию, в которой одна единственная скрипка звучала фальшиво.

- Я не прошу вас решать сейчас, - продолжал сэр Альберт. – Я никогда не давил на вас и не собираюсь делать этого впредь. Я понимаю, что его внезапное возвращение застало вас врасплох. Я понимаю, что вы чувствуете себя обязанной… дать ему шанс, - он снова тяжело вздохнул, - Это говорит о вас как о добродетельном человеке. Как о женщине с высокими моральными принципами. Я восхищаюсь вами, Эмили. Восхищаюсь вашей верностью, вашей честностью, вашей готовностью страдать, лишь бы не нарушить данное слово. Даже если оно было дано негодяю…

Сэр Альберт посмотрел на нее. В его глазах на секунду блеснуло восхищение ее добродетелью.

- Вот, - он незаметно протянул ей сложенный между пальцами клочок бумаги, - Прочтите это. Не сейчас. Позже. Там нет ничего, что могло бы вас скомпрометировать. Только… мои чувства к вам. Только то, что я не решился сказать вам при всех.

Эмили с ужасом посмотрела на записку, как будто она на ее глазах превратилась в ядовитую змею, готовую ужалить. Ее рука, лежавшая на церковной ограде, с силой сжала камень и не двинулись с места.

- Я не могу, - прошептала она.

- Вы даже не прочтете? - в его голосе послышалось настоящее, неподдельное изумление, - Эмили, вы даже не дадите мне шанса объясниться? Неужели я заслужил такое пренебрежение? Я вложил в слова свою душу пока писал.

Она медлила. Ей казалось, что, взяв это письмо, она совершит нечто непоправимое. Мало того, что это пойдет вразрез всему тому, что ей внушали с детства, но это будет большой подлостью по отношению к мужу. Она не может так с ним поступить. Не после того, о чем он просил утром. Не после того, как он повел себя здесь, на церковном дворе.

- Сэр, Альберт, пожалуйста, не настаивайте, - тихо ответила она, но в тоне послышалась твердость, которой не было прежде.

- Почему? - он искренне не понимал. В его глазах читалось неподдельное недоумение, - Это всего лишь письмо, Эмили. Клочок бумаги. Вы вольны прочесть его или сжечь. Я не требую ответа. Я просто хочу, чтобы вы узнали о моих чувствах.

Эмили отодвинулась чуть дальше от баронета, сделав вид, что с увлечением рассматривает цветок, дотронулась до одного из бутонов. Роза качнулась, роса скатилась с лепестка и упала на землю, исчезнув в пыли.

- Вы боитесь его, - тихо сказал он. - Боитесь, что он узнает. Что он разозлится. Что он снова причинит вам боль. Я понимаю. Он приобрел над вами слишком большую власть. Он умеет быть… пугающим. Я видел сегодня, как он смотрел на меня. Если бы взгляд мог убивать, меня бы уже не было на этом свете, - он печально улыбнулся, - Но я готов рискнуть. Ради вас. Ради того, чтоб показать, как дорожу вами. Готов противостоять ему.

Эмили слушала, и сердце ее разрывалось от жалости и ужаса. Неужели Джозеф действительно способен на такое? Неужели он то чудовище, каким его описывает сэр Альберт?

- Простите, - сказала она, собрав всю свою волю в кулак, и покачала головой, все больше убеждаясь, что это наилучшее, что она может сделать сейчас, несмотря на слова баронета, - Я не возьму.

Сэр Альберт оглянулся, смотря куда-то себе за спину, потом посмотрел на девушку и замер. Его лицо застыло каменной маской, в нем, казалось, пропали все эмоции. Только в глубине мелькнуло что-то на долю секунды. Что-то темное и опасное. Это длилось мгновение, и она тут же убедила себя, что ей показалось. Сэр Альберт не может быть таким. Он слишком добр и благороден, чтоб быть способным на неподобающее поведение.

- Вы отказываете мне даже в этой малости? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на холод.

- Я не отказываю, - поспешно ответила она в попытке оправдаться, испугавшись этого незнакомого прежде тона, - Но я не могу сейчас. Сначала я должна поговорить с мужем.

Он молчал долго, очень долго. Его лицо было непроницаемым.

- Хорошо, - наконец с прохладой, которой раньше никогда не было, произнес он, - Я пойму. Я подожду. Но помните, Эмили. С каждым днем ваш муж приобретает над вами все большую власть. Вы уже сейчас не в силах отказаться от его общества и противостоять его воле. Со временем вы станете его слугой, его рабыней. И когда это случится, вы вспомните этот день. И пожалеете, что не послушали меня.

Он убрал записку во внутренний карман сюртука, кинул на нее прощальный, полный разочарования взгляд, от которого у Эмили перехватило дыхание, склонил голову в учтивом поклоне, отступил на шаг и пошел прочь.

Он не обернулся.

Эмили осталась одна у каменной ограды, глядя на розовый куст, но, не видя его. Она хотела разрыдаться, но не могла себе этого позволить.

Джозеф видел все.

Викарий говорил и говорил — о школах для бедных, о пожертвованиях на ремонт крыши, о приюте для сирот, о необходимости новой кровли для богадельни, о еще каких-то вещах, названия которых Джозеф уже не различал. В своей речи мистер Дав особо подчеркивал, что маркизы Крэмби, как наиболее знатное и уважаемое семейство в округе, всегда интересовались делами прихода, щедро жертвуя на благотворительность и подавая пример остальным.

В этот момент Джозеф чуть не взорвался.

Он с огромным трудом подавил рвущийся наружу смешок, вспоминая своего тестя. Старый маркиз мог пожертвовать разве что на бутылку дешевого джина для своих собутыльников, да и то лишь в том случае, если ему самому перепадало от щедрот более удачливых дружков. Ни о каких школах, приютах и богадельнях он в жизни не думал. Вслух, разумеется, Джозеф этого не произнес — только кривая усмешка на долю секунды дернула уголок рта, тут же погашенная усилием воли.

В сущности, мистер Дав говорил о делах благородных. Многие из них были не чужды самому Джозефу. О школе для мальчиков из бедных семей он и сам задумывался еще в Лондоне, а теперь, обживаясь в Кенте, намеревался чуть позже перекроить приход по своему вкусу. Но то, с каким напором и, главное, с каким искусством викарий просил у него денег, изумило даже его, видавшего виды дельца.

Пожалуй, не избери мистер Дав путь служения Богу, которому он отдавался с такой же страстью, с какой другие отдаются своим порокам, он смог бы сделать блестящую карьеру на финансовом поприще. В Сити такие люди ценились на вес золота.

Несколько раз Джозеф порывался прекратить этот поток красноречия и уйти к жене, но всякий раз викарий находил новый довод, новую улыбку, новый наклон головы, чтобы удержать его внимание. По-видимому, обнаружив в лице мистера Эттвуда благодарного, а главное — платежеспособного — прихожанина мистер Дав спешил заручиться поддержкой всех своих проектов сразу, коих было, как выяснилось, не мало.