- Джозеф! - взмолилась Эмили, - Давай поговорим о чем-то другом.

В ее голосе прозвучало такое отчаяние, что он наконец сжалился. Но только чуть-чуть.

- Ладно, ладно, - он поднял руки в примирительном жесте, но глаза его продолжали смеяться. - Не буду больше про викария. Но знаешь, дорогая... — он поднялся из-за стола и медленно обошел его, приближаясь к ней.

Эмили замерла, не сводя глаз с мужа. Он остановился прямо за ее стулом - так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, запах мыла. Его руки легли на спинку стула по обе стороны от нее, заключая в ловушку, но не касаясь.

- Я, пожалуй, тоже хочу приобщиться к духовному, - проговорил он, склоняясь к ней. Его дыхание обожгло щеку. - Может, в следующий раз возьмешь меня с собой? Я бы послушал, как вы там... наставляетесь. Посидел бы в уголочке, помолчал. Очень может быть, что ваше чтение произведет на меня неизгладимое впечатление.

Она чувствовала его близость каждой клеточкой тела. Казалось, еще чуть-чуть — и его губы коснутся ее виска, щеки, шеи...

Он обошел стул и встал перед ней. Взял ее руку, заставил разжать пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в злополучную салфетку. Поднес к губам. Медленно, очень медленно поцеловал — не отрывая взгляда от ее глаз. В этом поцелуе не было ничего целомудренного, и выглядел муж как главный герой романа, как его описывал неведомый автор.

- Джозеф! - только и смогла выдохнуть Эмили.

Голос ее сорвался на шепот, в глазах потемнело.

- Что? - он улыбнулся, отпуская ее руку и выпрямляясь. - Я серьезно. Говорят, совместное чтение очень сближает. Особенно если читать что-то... захватывающее.

Он улыбнулся странной, обещающей улыбкой и направился к двери, обернувшись у самого порога.

- Кстати, если найдешь в Библии что-нибудь особенно интересное - дай знать. Я с удовольствием послушаю. На ночь, например. Перед сном.

Дверь за ним закрылась.

Эмили осталась одна. Сердце ее колотилось, щеки горели огнем, а в голове была полная неразбериха. Мысли путались. Ее одолевали одновременно стыд, облегчение и какое-то совершенно неприличное, недопустимое, греховное томление.

- Боже мой, - прошептала она, прижимая ладони к пылающим щекам. - Он знает. Он все знает. Или догадывается. Или... Но только как он узнал?

За окнами давно стемнело. Ветви старого дуба царапали стекло, ветер гудел в каминной трубе, но этот шум был привычным, почти убаюкивающим. Совсем другое дело — шаги в коридоре. Их она ждала. Вслушивалась в звуки большого дома, надеясь услышать хлопок тяжелой входной двери и уверенную, энергичную поступь своего мужа.

Но ничего этого не было. Где-то раздавались отрывистые распоряжения Дэниэлса, слышалась легкая, девичья поступь и шорох длинных юбок. На этом все.

Свечи догорали, оплывая воском по серебряным подсвечникам, отбрасывая дрожащие тени на стены, на корешки книг, на диван - тот самый, где еще вчера она читала ночью те самые неприличные страницы, которые произвели на нее столь неизгладимое впечатление.

Тетрадка больше не пряталась под подушкой. Теперь она занимала законное место на стеллаже, между томиком Байрона и каким-то трактатом по садоводству - соседство вышло ироничным и любая хорошо воспитанная леди посчитала бы его вопиюще неприличным, но теперь что-то изменилось, и Эмили решила, что так будет даже забавнее. При случае нужно будет вернуть роман миссис Бэлфор. Но до тех пор не имело никакого смысла прятать.

Джозеф знал.

Мысль об этом все еще заставляла сердце биться быстрее, но уже не от страха, а от предвкушения. Он знал и не осудил. Напротив — с утра он с таким наслаждением дразнил ее, с такой настойчивостью говорил о совместном чтении, делал столь многозначительные замечания, что сомнений не оставалось: он не только в курсе ее маленькой тайны, но и находит ее... забавной. Милой. Может быть, даже привлекательной.

«Совместное чтение очень сближает», — сказал он, глядя на нее своими зелеными глазами с таким выражением, что у нее заныло внизу живота, а в груди разлилось тягучее, сладкое тепло.

Она тогда не ответила. Только вспыхнула и опустила взгляд, боясь, что он прочтет в ее глазах слишком много. Но уже тогда поняла, чем закончится этот день.

Сегодня она ждала его не для того, чтобы обсудить дела поместья или предстоящую ярмарку. По правде говоря, она надеялась, что Джозеф вовсе не притронется к бумагам этим вечером. Что у него найдутся более интересные занятия, чем переписка с Томасом или изучение отчетов управляющего.

Она готовилась к этому вечеру со всей тщательностью, на которую только была способна.

Перед отъездом, уже садясь в седло, он задержал ее руку в своей и сказал тихо. Так, чтобы никто из слуг не слышал:

- Я вернусь не позже семи. Мне потребуется поздний, но очень легкий обед.

Он сделал паузу, и в этой паузе поместилось столько всего, что у Эмили перехватило дыхание. А потом посмотрел на нее — прямо, открыто, предвкушающе. Так, как неведомый герой в давешнем романе должно быть смотрел на свою возлюбленную, когда приглашал ее в свой кабинет под предлогом обсудить неотложные дела.

- Я подумал, - продолжил он все так же тихо, но с тем выражением, которое не могло бы ввести в заблуждение об истинности его намерений, - что ужин в малой столовой - это так... официально. А мне бы хотелось, чтобы сегодня вечером было уютно. По-домашнему.

Он не закончил фразу. Не сказал главного. За него сказали чуть потемневшие глаза.

- Может, распорядиться, чтобы подали в твою комнату? - спросила она, и голос ее прозвучал хрипловато, чуть сбивчиво.

Он улыбнулся - той самой обещающей улыбкой, которую она видела за завтраком.

- В мою? Или, может, в твою? Или все-таки в малой столовой. Решай сама. Я не настаиваю. Я только предлагаю.

Он давал ей выбор. И это было даже волнительнее, чем если бы он просто приказал. Именно ей предстояло сделать последний шаг навстречу ему. И Эмили собиралась сделать его.

Она смутилась точно так же, как еще совсем недавно смущалась мисс Говард. Опустила глаза и кивнула - коротко, почти незаметно.

- Я подумаю, - прошептала она, но по тому, как блестят ее глаза, даже глупец понял бы, что обед подадут в его комнату.

Он усмехнулся, легко коснулся губами ее пальцев, вскочил на своего вороного и ускакал прочь, оставив ее стоять на крыльце с бешено колотящимся сердцем.

И теперь, сидя в библиотеке и прислушиваясь к каждому шороху, она думала о том, что выбор уже сделан. Что комната, в которой подадут ужин, — это только начало. Что сегодня вечером случится то, чего она ждала и боялась, хотела и стыдилась своего желания, но отказываться от которого не собиралась.

Она оделась не без кокетства, но достаточно просто, чтоб самой себе не казаться вульгарной женщиной. Это и был последний оплот ее приличий, после падения которого все стеснение и чопорность грозили рухнуть без следа. Разумеется, касалось это только взаимоотношений с мужем в спальне.

Темно-синее шерстяное платье с высоким воротом и длинными рукавами казалось строгим, даже пуританским, но в действительности туго обрисовывало ее хрупкую, худощавую фигуру. Ткань мягко облегала плечи, подчеркивала тонкую талию, струилась вниз тяжелыми складками. Необычный крой юбки очерчивал линию бедер.

Из книжки, которую с таким упоением они читали на заседании рукодельного клуба, она почерпнула, что главному герою нравилось раздевать свою возлюбленную медленно, без спешки, наслаждаясь каждым мгновением. Быть может, это нравится всем мужчинам? Темно-синее платье было выбрано и из этих соображений. Снять его можно было, только преодолев сопротивление десятка крошечных перламутровых пуговичек, искусно спрятанных в складках ткани. Она представила, как он размеренно расстегивает каждую из них, оттягивая неизбежный и столь желанный момент.

А вот под платьем…

Под ним была самая легкомысленная, самая открытая сорочка, которую ей когда-либо приходилось видеть. Ее сшили еще полтора года назад, когда она готовилась к свадьбе с Джозефом и уступила советам модистки – непревзойденной мисс Грей, державшей ателье на Бонд-стрит. Та утверждала, что эта сорочка соответствует последним веяниям французской моды, и найти вторую такую в Англии просто невозможно.