- Тогда поищи ее где-нибудь, дорогой муж, - парировала она тем же язвительным тоном, заставляя себя улыбнуться холодной, безжизненной улыбкой, - Только не думаю, что в этом доме ты найдешь хоть кого-нибудь, с кем тебе удастся повторить подобный фарс. Но не отчаивайся - кругом полно девиц. Возможно, среди них найдется более сговорчивая особа.

Джозеф наконец подал первые признаки гнева. Его глаза, в спокойном состоянии отливавшие зеленью молодой листвы, внезапно потемнели и сгустились, словно глубокая, застоявшаяся вода в лесном омуте, куда не проникает свет. Они стали темно-зелеными, почти черными, скрывая зрачки, и в них не было ни искорки прежней насмешки. Это был холодный, тяжелый взгляд человека, чье терпение подходит к концу.

- Не много ли ты себе позволяешь, Эмили? Или ты приняла мое спокойствие за слабость?

- Ты называешь спокойствием то, что ты устроил моей прислуге выволочку в моем же собственном доме? - ее голос дрогнул, но внешне она оставалась спокойной.

- Твоей прислуге? В твоем доме? - его голос оставался тихим, но в нем звенела сталь. - Интересно. Когда я уезжал, это было мое поместье. Выкупленное благодаря моим деньгам. Отремонтированное по моему распоряжению. И содержащееся на мои средства. А теперь, я смотрю, здесь уже появилась твоя прислуга, твои порядки и твое поместье.

- Я управляю поместьем в твое отсутствие, - сказала она, выговаривая каждое слово. - И делаю это хорошо. Арендаторы довольны, доходы растут. Кроме того, я здесь выросла. Крэмби-Холл принадлежал моим предкам. С твоей стороны, мелочно напоминать мне о том, что ты его купил. И кроме того, однажды я смогу сама содержать его без твоей помощи. Ты можешь вкладывать в него деньги, но душа этого места - моя. У меня нет причин отчитываться перед тобой за каждый шаг, как у твоих клерков в Сити.

- Нет? - он поднял бровь, и в его позе появилась та самая опасная, хищная собранность, которую она помнила по их лондонским стычкам. - А как же наш брак, Эмили? Или ты уже настолько отвыкла от мысли, что у тебя есть муж, что считаешь себя вдовой? Или, что еще интереснее, - вольной женщиной?

Вот оно. Главное. Она уж и не думала, что разговор свернет к этой теме.

- О нашем браке, - начала она, и голос вдруг обрел ту уверенность, которой ей не доставало весь этот вечер, - хорошо, что ты сам заговорил об этом. Наш брак исчерпал себя, Джозеф. Ты сам дал это понять, когда уехал. Полтора года – большой срок. Возможно, ты преследовал благую цель. Но добился того, что я научилась жить без тебя.

Он не отвечал, только смотрел. Его лицо было каменной маской, но в глубине зеленых глаз что-то шевельнулось - что-то опасное, как у раненного зверя, которого загнали охотники. Эмили чуть заметно тряхнула головой, прогоняя этот нелепый, пугающий образ.

- Я встретила человека, - продолжила она, заставляя себя говорить дальше, хотя каждое слово обжигало горло. – Достойного, благородного человека. Он сделал мне предложение. И я собираюсь его принять.

Наступила тишина, более страшная, чем любой крик. Казалось, даже пламя в свечах замерло. Эмили вдруг почувствовала небывалую, почти детскую робость перед своим мужем, но отступать была не намерена.

- Ну же, продолжай, - холодно бросил Джозеф, разом допивая свое вино, - Мне интересно знать, как при живом муже ты собираешься выйти замуж за кого-то еще.

- Я прошу у тебя развода, Джозеф, - выдохнула она, впервые произнося это вслух. Звучало это одновременно и как освобождение, и как приговор. - Наш брак, - она замялась, ее щеки покраснели, - не консумирован. Добиться его аннулирования не должно быть слишком сложно.

– Не консумирован… – Джозеф медленно повторил ее слова, и в его зеленых глазах вспыхнул не просто огонек, а целый пожар – дикий, хищный, лишенный всяких условностей. – Знаешь ли, это… поправимо. Более того, твои слова звучат почти как приглашение.

– Ты не посмеешь! – вырвалось у Эмили, но в ее голосе прозвучала паника.

– Не уверен, – он холодно усмехнулся, слегка откинувшись на спинке стула, но его поза была подобна позе хищника, готового к броску. – Ты весь этот вечер без устали твердишь мне о моей испорченности, о дурных манерах, о недостатке благородства. Почему бы не дать тебе окончательный, неопровержимый повод для таких обвинений? – Он сделал движение, будто собираясь встать, не отводя от нее взгляда. – Ну? Желаешь убедиться, что я соответствую твоему самому худшему представлению и готов на любую гнусность?

– Нет! – ее крик был резким, инстинктивным. Она отпрянула, вжавшись в стенку стула

– Не глупи, – голос Джозефа внезапно стал тише, но от этого не менее опасным. – Существует с десяток способов оказаться с тобой в одной постели, и ни один из них не начинается с того, что ты себе сейчас представила. Насилие – удел слабаков и дураков. А я, при всех своих недостатках, не являюсь ни тем, ни другим.

– Тогда… что ты имеешь в виду? – проговорила она, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Предоставь такому циничному и испорченному субъекту, как я, позаботиться о деталях, – его улыбка стала шире, но в ней не было ни капли тепла, только вызов и холодная самоуверенность. – Но не сейчас. Потом.

- Ты не понимаешь. – Эмили постаралась, чтоб голос звучал равнодушно, но ей это плохо удалось, - Я не люблю тебя больше, Джозеф. Ты опоздал. Лучше развестись сейчас, пока мы не испортили друг другу жизнь.

- Снова этот пафос, – усмехнулся Джозеф, прищурившись. – Мы не на театральных подмостках. Я-то думал, ты теперь стала деловой женщиной, со здравым смыслом вместо романтических бредней. Высокопарность тебе не к лицу.

- Так в чем же я не права?

Джозеф пожал плечами.

- Посмотрим. – отмахнулся он, лениво покрутив длинными пальцами пустой уже бокал. – Ну, и кто же твой новый рыцарь? Уж наверняка полная моя противоположность. Какой-нибудь паршивый аристократ с тощим кошельком, но безупречными манерами. Тот, что вовремя переодевается к обеду, сыплет заученными любезностями и всем вокруг улыбается. С куриным дерьмом вместо мозгов и сладкими, лживыми речами.

- Сэр Альберт Лассел вовсе не такой, - вспыхнула Эмили, - Он добрый, благородный и уважает меня! Он не станет запугивать прислугу, устраивать похабные сцены в лесу и бросать жену на полтора года без единого слова!

- Ах, вот оно что, - Джозеф медленно поднялся и начал обходить стол. С каждым шагом он становился к ней ближе, и Эмили чувствовала ореол властности, исходящий от него. Когда он остановился совсем рядом и склонился над ней, ей пришлось невольно откинутся на стуле и задрать голову, чтобы видеть его лицо.

- Тебе нужен предсказуемый, тихий муженек, который будет гладить тебя по головке, заглядывать в рот и восхищаться твоими достижениями. Который не потревожит твой чопорный, упорядоченный мирок, - он говорил нарочито медленно, - Так это не муж, Эмили. А управляющий. Слуга с титулом. Предмет обстановки. Как, - его взгляд на секунду оторвался от ее лица и обвел взглядом обстановку, - Как этот стул. Убери его из комнаты – и картина не поменяется.

- Ты ничего о нем не знаешь – он вовсе не такой! – вырвалось у нее, и она тут же поняла, как эта реплика звучит глупо и по-детски для ее мужа, - Уж ты-то, разумеется лучше, - добавила она ядовито и продолжила, - Муж-тиран, который считает жену своей собственностью!

- Собственностью? - он удивленно рассмеялся. - Я никогда не считал тебя собственностью. Я считал тебя партнером. Равной себе. И представь мое изумление, когда ты сначала предпочла роль жертвы, заливающей горе портвейном, а теперь - роль мелкой хозяйки, играющей в независимость.

- Если ты считал себя моим партнером, то ты самый худший партнер из всех, которые только могут быть, - запальчиво ответила Эмили.

- Возможно, – неожиданно согласился он, и в его тоне впервые за вечер прорвалась не язвительность, а горечь. – Я всего лишь человек. И могу быть глупым, недальновидным… и потом сожалеть об этом. Горько сожалеть.