В отличии от мужа, Эмили была живым человеком и жестко страдала от недостатка сна. Но тот, очевидно, посчитает это слабостью и ленью. Ему невозможно угодить. И его отношение к прислуге – лишнее тому доказательство. Оставалось только гадать, как рабочие и клерки выносят его невыдержанный характер.

Словно перекликаясь с ее мыслями в комнату заглянула белокурая головка ее горничной.

- Миссис Эттвуд, вы уже проснулись? – спросила она.

- Да, Сара, - Эмили села на постели и откинула одеяло. Голова наливалась свинцом, - Входи.

Пока горничная помогала ей одеваться, она сообщила, что мистер Эттвуд уже давно уехал с управляющим осматривать владения. Эмили почувствовала досаду. Ну, разумеется, пока она прохлаждалась в постели, ее супруг с привычной энергичностью приступил к управлению поместьем. Через несколько дней он перестроит заведенный порядок под себя, поэтому следует как можно скорей остудить его пыл пока он не прибрал к рукам лесопилку и дом.

Вдруг кое-что привлекло ее внимание. Она стала наблюдать за движениями Сары - за тем, как та неслышно перемещается по комнате, слегка ссутулив плечи, как будто стараясь стать меньше и незаметнее. В этой новой, осторожной манере себя вести было что-то до боли знакомое, но абсолютно чужеродное. Что-то, чего не было еще вчера утром.

Спускаясь вниз, в столовую, она встретила дворецкого Дэниэлса. Он стоял в холле, безупречно прямой и собранный. Казалось бы, ничего не изменилось, но во взгляде, прежде спокойном, читались тревога и неуверенность.

По всему дому слуги двигались как призраки - бесшумно, с опущенными головами, стараясь слиться с окружающей обстановкой. В их движениях не было прежней, пусть и провинциальной, непринужденности. Были смутно знакомые ей прежде нервозность.

В столовой лакей, расставлявший посуду, вздрогнул, услышав ее шаги, и замер, затаив дыхание. Он поспешно оглянулся на нее, на его лице на секунду промелькнуло затравленное выражение, сменившееся облегчением, когда он осознал, кто перед ним.

И тут она поняла.

Джозеф!

Не пробыв в доме и суток, он превратил прислугу в бестелесные тени, как сделал это когда-то и в Лондоне. Она остановилась посреди столовой, сжав кулаки и молча наблюдая за лакеем, продолжавшим сервировать стол.

Вот и еще одна причина переговорить с мужем и как можно скорее.

Но сейчас его не было, и никаких указаний о том, когда вернется, он не оставил. А потому - сначала завтрак. Несмотря на время, больше подходившее для ленча, ей принесли привычную овсянку со сливками, лесными ягодами и медом. Эмили, привыкшая к умеренности, обычно довольствовалась этим, запивая все крепким чаем.

Она уже заканчивала трапезу, когда в столовую, словно порыв свежего, беспокойного ветра, ворвался Джозеф. От него веяло прохладным утренним воздухом, лошадьми и энергией, заряженной до предела. От неожиданности Эмили вздрогнула, едва не уронив чашку с недопитым чаем.

- Добрый день, Эмили, - бросил он, мельком глянув на нее и без церемоний опускаясь в кресло напротив. Тон его был на удивление миролюбив, глаза горели воодушевлением, а осанка выражала полнейшую расслабленность. Словно вчерашнего изматывающего противостояния вовсе не было.

- Добрый день, - сухо ответила Эмили, за сдержанностью пытаясь скрыть мгновенно вспыхнувшее смятение. Чтобы заполнить нарастающую неловкую паузу, она добавила: - Как прошла прогулка?

- Превосходно, - ответил он с той самой жизнерадостностью, которая настораживала больше, чем его ярость. Он откинулся на спинку стула, привычным жестом ожидая, по-видимому, чашку черного кофе - тот самый терпкий напиток, который терпеть не мог, но считал необходимым атрибутом богатого человека.

В этот момент лакей с едва заметно дрожащими руками поставил на стол серебряный чайник и принялся наливать в приготовленную чашку... ароматный, янтарный чай.

Эмили поперхнулась, с изумлением смотря за движениями лакея, не веря своим глазам.

- Джозеф, это что... чай? - не удержалась она. - С каких это пор? Я думала, ты не признаешь ничего, кроме кофе.

Уголки его губ дрогнули, и в зеленых глазах вспыхнул веселый и беззлобный огонек.

- Приятно сознавать, что ты помнишь мои привычки, - мягко поддел он ее.

Эмили почувствовала, как на щекам разливается предательский румянец. Ей вовсе не хотелось, чтобы он знал, что она помнит о таких мелочах. Куда удобнее и спокойнее было бы притвориться совсем равнодушной.

- Я больше не пью кофе, - внес он ясность, делая вид, что не видит ее замешательства, - Решил, что нет никакого смысла травиться этой бурдой только для того, чтобы всем вокруг демонстрировать свою состоятельность. Особенно когда на вкус это - откровенная гадость.

- Удивительно, - пробурчала Эмили себе в чашку.

Внезапно ей вспомнились его слова, сказанные накануне о том, что он примирился со своим прошлым. Это он имел в виду? И какие еще изменения произошли с ним за эти полтора года?

Внезапно она поняла, что почти ничего не знает о его жизни. Эта мысль уколола досадой. Она ничего не хочет знать о нем, о людях, которые его окружали, о том, что он поменял в себе.

Потому что … А что, если ей вдруг понравятся изменения…

Она тряхнула головой и резко оборвала эту начавшуюся формироваться мысль, впиваясь взглядом в кружевную салфетку и с грохотом ставя чашку на блюдце. Она уже приняла решение и не изменит его, поддавшись сиюминутным эмоциям.

И словно угадав ее смятение, желая внести в ее мысли еще больший хаос, Джозеф мягко, с непривычной для него извиняющейся полуулыбкой, произнес:

- Эмили, должен признаться. Я отвратительно умею ладить с домашней прислугой. И мне бы очень хотелось, чтобы ты взяла эти хлопоты на себя. Как раньше, в Лондоне.

Это что – шутка?

Всю ночь она металась в постели, предвидя неприятный разговор. Готовая к спорам, к упрекам, к попыткам Джозефа отстранить ее от дел, она мысленно настроилась дать ему отпор. Решимости добавило утреннее поведение слуг. Поэтому, когда он начал с извинений, Эмили почувствовала, как у нее из-под ног уходит почва.

- Это неожиданно, - выдавила она наконец, чувствуя себя совершенно сбитой с толку, - Вчера ты казался вполне уверенным в своем праве устанавливать здесь любые порядки.

- Моя ошибка. Я был ослеплен ревностью, досадой и усталостью с дороги, - ответил он прямо, не опуская глаз. В его голосе не было ни привычной язвительности, ни попыток оправдаться или выставить виноватым кого-то другого. Слова звучали вполне искренне. - А сегодня утром, глядя на перепуганных слуг, понял, что ничего не изменилось. По какой-то причине, - он слегка развел руками в стороны, признавая свое поражение, - я так и не научился распоряжаться в собственном доме. Меня воспринимают скорей как тирана, а я этого не хочу. Поэтому у меня к тебе первая просьба. Пожалуйста, позаботься о том, чтоб в этом доме у меня был свой кабинет.

- Но… разве ты не займешь мой кабинет?

- Не думаю, что это было бы удобно. У каждого из нас должно быть свое место, чтобы вести дела. А до тех пор я займу библиотеку.

Эмили пристально посмотрела ему в глаза, пытаясь найти в них намек на игру, на скрытую насмешку. Но Джозеф был серьезен. Это признание собственного поражения, прозвучавшее из его уст, было настолько невероятным, что она отказывалась верить своим ушам. Что с ним произошло за эти полтора года? Тот Джозеф, которого она знала, не умел признавать ошибок.

- Ты выглядишь растерянной, - мягко заметил он, словно читая ее мысли.

- А ты ведешь себя совсем не так, как прежде, - выдохнула она, не в силах скрыть недоумение.

- Ну, многое изменилось, - уклончиво ответил Джозеф, - В конце – концов и ты изменилась. Раньше ты была запуганной, наивной девочкой, а сейчас вполне уверена в себе.

- Мне пришлось, - холодно парировала Эмили, хотя слова мужа отозвались в ней приятной теплотой.

Не было никакого смысла врать себе. Его мнение все еще имело над ней власть.