Он медленно спрятал записку во внутренний карман сюртука, затем что-то пробормотал его жене, и удалился. Он держался безупречно. Ни намека на ту злобу, что Джозеф прочитал еще несколько секунд в его взгляде. Со стороны он выглядел как светский человек, закончивший беседу и откланявшийся. Но Джозеф видел, как сжаты его кулаки, скрытые от посторонних глаз. Видел, как на его лице мелькнули сначала изумление, а потом злоба. Видел то, что другие не замечали.

Все только начиналось.

Карета тронулась, мягко покачиваясь на ухабах проселочной дороги. Эмили молчала, отвернувшись к окну, как только села в экипаж, и, казалось, рассматривала пейзаж, но Джозефу почему-то казалось, что ее глаза, обращенные к окну, не видят проплывающих мимо полей.

Джозеф сел напротив, давая жене время прийти в себя. Он не знал, что такого сказал ей сэр Альберт, и не собирался выпытывать - по крайней мере, сейчас, - но по тому, как дрожали ее пальцы, покоившиеся на коленях, было очевидно: этот человек умел быть убедительным.

- Я знаю, что ты все видел, - внезапно проговорила она, так и не повернувшись к мужу.

Голос звучал глухо, безжизненно, словно принадлежал кому-то уставшему до предела.

- Да, - мягко сказал Джозеф, не желая отпираться, - Я действительно все видел.

Эмили резко повернулась к нему. В ее глазах плескалась боль и возмущение - так смотрят на человека, застигнутого за подглядыванием, хотя разговор между ними происходил на виду у половины Кента, под солнцем, среди десятков людей.

Неожиданно ему захотелось встряхнуть ее, высказать все в лицо. Он и так был достаточно с ней терпелив, как не был ни с кем другим. Любой муж на его месте уже давным-давно решил вопрос более решительно и бесцеремонно, не спрашивая позволения, не уговаривая, и уж тем более, не унижаясь до просьб.

Ему пришлось в который уже за сегодня раз подавить вспышку раздражения. С Эмили все это не сработало бы. К тому же ему нужна живая, деятельная, равная ему по духу женщина рядом, а не мертвая, покорная тень, которая боится сказать лишнее слово.

- Это ничего не значит, - отчеканила она с жаром. Джозефу показалось, что она пытается скорей убедить себя, чем его, - Я по-прежнему прошу у тебя развода. Я готова отказаться от Крэмби-Холла, земель, от всего, что у меня есть. Оставь мне только лесопилку.

Он откинулся на сидение, несколько минут рассматривая супругу. В полумраке кареты ее лицо казалось еще бледнее, глаза - еще больше, а в упрямо сжатых губах читалось что-то отчаянное, почти детское.

Утром она вела себя совсем иначе. Какой же, черт возьми, подонок этот Ласселл. Что же он ей наговорил?

- От кого ты собираешься откупиться? – прищурившись, спросил он, сдерживая рвущееся раздражение из последних сил, - От меня? Ты серьезно?

- А почему нет? – в ее голосе послышался вызов, - Ты сам когда-то говорил, что все в этом мире продается и покупается?

- Я ошибался, - отрезал он жестче, чем намеревался, - Почему ты постоянно вспоминаешь мне то, что я делал и говорил полтора года назад? Я изменился, и ты должна была бы это заметить.

Эмили молчала. Ее пальцы перестали дрожать и теперь лежали неподвижно, мертвой хваткой вцепившись в юбку, хотя она, очевидно, не осознавала этого.

- Ты действительно готова отказаться от всего, что принадлежало твоей семье на протяжении нескольких поколений, только чтобы избавиться от меня? – спросил он с вызовом.

- Да, Джозеф, - ничуть не смутившись ответила она.

- И что ты будешь делать дальше? Выйдешь замуж за этого мерзавца?

- Да! То есть нет! – с возмущением ответила она, - Не называй его так! Ты ничего про него не знаешь! Ты и мизин… - она осеклась, понимая, что ее обвинение не справедливо, но было поздно.

- Ну уж нет! Договаривай, дорогая моя пока еще жена, - он ядовито выделил последние слова и подался вперед, в глазах вспыхнул зеленый огонь, - Я что? Я и мизинца его не стою? Это ты хотела сказать, не так ли?

- Джозеф, прости. Я не то имела в виду, - растерянно ответила Эмили, понимая, что перегнула палку.

Но Джозеф не мог уже остановиться.

- А не кажется ли тебе, что ты вообще ничего не знаешь о своем баронете? Что он за человек? Как он жил до встречи с тобой? Сколько ему? Лет тридцать пять? Половина жизни прожита. Так как он прожил эту половину?

- А ты очевидно что-то о нем знаешь? – огрызнулась Эмили, но в тоне послышались сомнения.

- Нет, но, реши я связать свою жизнь с кем-то, уж постарался разузнать о нем все. Тебе не приходило в голову, что это элементарная осторожность? Или ты выдумала себе идеал, и сама же в него поверила?

- Он благородный человек, - упрямо ответила Эмили, понимая, что эти слова звучат слишком наивно даже для нее самой, — Это все, что мне нужно знать.

- Ну, конечно же! – ехидно усмехнулся Джозеф, - Благородный. Не чета мне. А между тем, есть в нем что-то гнилое. Я чую это за милю. Таких, как он, я встречал в Сити - с виду безупречные джентльмены, а внутри - пустота и расчет. И знаешь что? Они оказывались худшими мерзавцами, чем те, что выглядели подлецами. Уверяю тебя, Эмили: он не так прост, как кажется. И когда-нибудь ты это поймешь. Надеюсь, будет не поздно!

- Ты просто ревнуешь! – выпалила она.

- Я? Ревную? К нему? – Джозеф сделал неопределенный жест рукой, - Не дури, Эмили. Ревнуют к равным. А он мне не ровня.

- Джозеф! Посмотри на нас: мы только и делаем, что ругаемся. Так было с самого начала.

- Да неужели! А я, знаешь ли, вспоминаю прошедшую неделю, за которую мы ни разу не поругались! Ни разу, Эмили! Мы завтракали вместе, мы обедали, мы говорили о делах, о книгах, о Шотландии, о твоей лесопилке. Ты смеялась над моими шутками, Эмили. Ты смотрела на меня без страха и отвращения. Неужели тебе было плохо?

Она молчала, и тогда он осознал, что смог посеять в ней зерно сомнения.

- Неужели ты готова променять это на неизвестность? - тихо продолжил он, - На человека, о котором ты не знаешь ничего, кроме того, что он благороден? Знаешь ли ты, что я десятки раз видел, как благородные люди совершают такие преступления, на которые у неблагородных не хватило бы ни духу, ни воображения.

Эмили смотрела на него, и в ее глазах метались тени.

- Не знаю, - проговорила она, прислонив руку к лицу, - Я ничего не понимаю.

- Тогда подожди, - уже миролюбивее сказал Джозеф. - Не сейчас. Дай нам время. Дай себе время.

Она не ответила. Только отвернулась к окну, где за пыльным стеклом проплывали поля, залитые солнечным светом. Где-то вдалеке показалась отара овец. Ветер донес собачий лай и блеяние.

Джозеф видел, что ее пальцы больше не сжимают складки голубой юбки мертвой хваткой. Она в бессилии откинулась на сидение, как и он вымотанная ссорой.

- Давай мы вернемся к этому разговору осенью, - проговорил он спустя несколько минут и поспешно добавил, - Я не говорю, что дам тебе развод. Я говорю только о том, что мы вернемся к этому разговору, и я всерьез рассмотрю такую возможность.

Он специально выделил последнее слово, чтобы у Эмили не было иллюзий, что он пообещал ей развод.

Она вздрогнула и посмотрела на мужа.

- Почти два месяца, - повторила она, и в ее голосе прозвучало отчаяние, - Это слишком долгий срок. Ты не понимаешь…

- А куда ты торопишься? – мягко перебил Джозеф, не повышая голоса, и предположил, - Или, может быть, не торопишься, а боишься?

Она замерла.

- Чего ты боишься, Эмили? – спросил он, - Того, что изменишь свое решение? Или того, что твой безупречный баронет изменит свое? Ты ведь не уверена в нем, не так ли?

По лицу жены пробежала тень. Джозеф увидел, как дрогнули ее ресницы, как чуть заметно сжались губы. Этого было достаточно. Он читал ее как открытую книгу, и это доставило ему мрачное удовлетворение.

- Да, - кивнул он, и в его голосе прозвучало торжество, которое он не смог бы скрыть, даже если бы хотел, - Ты боишься, что он передумает. Что не сможет подождать жалких полтора месяца.